Исполком заседал в самой большой комнате сельсовета. Окно выходило на деревенскую площадь, вымощенную молочно-белыми плитами. За площадью зеленел небольшой сквер — уборщица из совета только и делала, что таскала ведра с водой для поливки. Донка очень дорожила этим сквером, она разбила в нем «аллею передовиков», где между прочими висел и ее собственный портрет. Сначала она отказалась, не хотела его вывешивать, но ее уговорили, заставили, пригрозив, что не станут заходить в сквер, если там не будет ее портрета… Донка взглянула в окно: белизна площади до боли слепила глаза. Зато сквер цвел так буйно, так по весеннему пестро, что ее сердце внезапно наполнилось нежностью и удовлетворением. О чем она беспокоится, из-за чего расстраивается? Она — председатель, в селе ее любят, уважают. Ее имя мелькает на страницах газет, правда, в последнее время уже не так часто, но это не самое главное…
Донка приободрилась, на сердце полегчало, она стояла посреди комнаты в новом, купленном в городе платье, и принимала людей приветливо, шутливо, но с достоинством. Она налила в графин ликеру, насыпала в блюдце мятных конфет на закуску. Так уж было заведено: после заседания устраивалось небольшое угощение, после чего люди становились словоохотнее и по домам расходились поздно, шли вместе, как одна семья, в которой она была матерью.
Начали подходить один за другим члены бюро — председатель кооператива, секретарь парторганизации, несколько женщин, отличившихся в работе… Мужчины молча рассаживались, женщины тихонько переговаривались, прикрывая рты ладонями. Председатель то садилась, то вставала: проверяла, есть ли свежая вода в графине, отдавала распоряжения уборщице, как и подобает человеку, держащему в руках судьбу многих людей. Проверив все ли сделано для того, чтобы заседание прошло спокойно, она села на свое председательское место, постучала карандашом по стакану — можно было начинать. И заседание началось.
Председатель кивком головы указывала, кто будет выступать, люди привыкли по выражению ее лица определять уместно ли, правильно ли то, что они говорят. Обычно первым брал слово парторг, тихий покладистый, уже пожилой мужчина с искалеченной рукой. Донка по привычке повернулась к нему, но он весь как-то сжался, виновато опустил глаза и принялся чистить ногти костяным ножичком. Тогда послышалось энергичное покашливание — председатель кооператива пристально оглядел своими черными глазами сидящих в комнате и неожиданно произнес:
— Я скажу.
Донка сделала над собой усилие и благосклонно кивнула:
— Говори, Милан, послушаем…
Она холодно взглянула на него, но он не отвел взгляда.
— Предлагаю начать с вопроса, не предусмотренного повесткой дня, предлагаю обсудить поведение председателя сельсовета Донки Дончевой.
Донка растерянно оглядела присутствующих, все сидели, опустив глаза, наступило молчание. Она не понимала, что хочет сказать этот бывший офицер, человек с сухой и, по ее мнению, скучной душой. Он не был способен шутить, и что это ему взбрело в голову… С улыбкой, но недружелюбно она заметила:
— У нас нет времени для разных шуток. А что касается моего поведения, то ты мне не указчик, и не тебе меня судить — Она махнула рукой, словно стараясь отогнать муху, и заявила: — Тогда я первая возьму слово. Я не разрешаю пахать верхние луга. Они с давних пор дают корм нашим стадам. Пусть уж Милан меня извинит, но он не знает наших пастбищ. Ведь он не из нашего села…
Она сделала многозначительную паузу, вспомнив многочисленные случаи, когда этот человек пытался подорвать ее авторитет, вставлял палки в колеса, мечтал, чтоб ее сняли с работы… Председатель выпрямилась, крепко сжала руку в кулак и сухо сказала:
— Даю тебе слово, дядюшка Колю. Что ты думаешь о лугах?
Парторг поднял глаза, желтоватые, добрые, как у старой собаки, сгорбился и пробормотал:
— Тут Милан заговорил о… о председателе сельсовета. Давайте проголосуем, и коли решите…
Донка гневно уставилась на него, не веря собственным ушам, но прежде, чем она успела открыть рот, она услышала голос Милана:
— Давайте проголосуем.
Голосовали при ней. Почти все были против. Только Милан и одна из доярок, красивая женщина с белоснежной кожей и большими загадочными глазами, подняли руки, настаивая на этом глупом, нелепом и смешном пункте «поведение председателя сельсовета».
Донка держалась все так же прямо, гордо выпятив высокую грудь. Она оцепенела и тяжело дышала от напряжения и изумления. Она поискала глазами доярку — та сидела, опершись о стену и скрестив руки, ее глаза смотрели жестко и непримиримо… «И чего ей от меня нужно, какая муха ее укусила? Чтоб ей пусто было», — простонала про себя Донка. Милан так заерзал на стуле, что тот заскрипел, и сказал тихо и угрожающе: