— Мы еще вернемся к этому вопросу.
Председатель не вытерпела и вспылила:
— К какому еще вопросу? Ты где находишься?.. Или думаешь, что, если я молчу, так и не вижу, что ты у меня за спиной вытворяешь? У меня и на спине есть глаза, молодой человек! Еще не родился тот, кто меня судить может! Заруби это себе на носу!
Она хотела было еще что-то добавить, но задохнулась и, тяжело дыша, ударила кулаком по столу. Милан зажег сигарету и сказал вполголоса, но так, что все его слышали:
— Я уверен, что найдется на тебя управа, председатель.
Она хотела сразить его острым, как нож, словом, втоптать его в грязь на глазах у всех, но дядюшка Колю начал длинную елейную речь, и постепенно заседание, по крайней мере внешне, вошло в обычную колею. Заговорили о лугах, и Милану пришлось уступить. В самом деле, зачем было пахать пастбища, на которых еще в туретчину паслись лошади беев. Потом поспорили, назначая день, когда все село займется перевозкой камней для шоссе. Прикинули, сколько понадобится грузовиков. Милан все записал в свой блокнот. Председатель снова взяла бразды правления в свои руки, снова обращала свое потемневшее лицо то на одного, то на другого, приглашая выступить… Казалось, все было по старому — и ликер пили, и конфеты грызли. Но рука Донки дрожала, и она расплескивала ликер. Лица присутствующих были хмурыми, напряженными. Говорили вполголоса, словно в комнате находился тяжелобольной. Никто не шутил, все чувствовали себя скованными, разговор не клеился. Рано поднялись, и каждый, не оглядываясь, направился к своему дому…
Донка вышла с одной из женщин — служащей сельсовета. Она шла, опершись на руку спутницы, и почти не слышала, о чем та болтает. На душе у нее было муторно, в груди пауком шевелилось какое-то неопределенное отвратительное чувство. Спутница бормотала что-то в утешение, соболезнующе жала руку. Донка выдернула ладонь и хрипло спросила:
— И чего им от меня надо?.. Готовы заклевать, как вороны!..
Ободренная доверием женщина подалась к ней и принялась шептать:
— Говорят, будто вы всех держите в кулаке, товарищ председатель. Не даете людям иметь собственное мнение… Оттого и…
Донка резко отпрянула, и женщина прикусила язык от страха. Ее маленькое напудренное лицо побледнело. Она дрожала за свое место и потому ходила перед Донкой на задних лапках.
— Все от зависти говорят, товарищ председатель… — еле слышно произнесла она.
— Кто говорит? — сурово поинтересовалась Донка.
Женщина запнулась.
— Да разные люди… Разве заткнешь рот?..
Нет, не заткнешь — это Донка прекрасно понимала. Она отвернулась от своей спутницы и, не говоря ни слова, свернула в свою улицу. Женщина поколебалась несколько секунд и пошла дальше одна.
Донка шагала вдоль заборов и впервые за время своего председательства никого не отчитывала, не давала советов и наставлений. Она любила остановиться и перекинуться парой слов с бабами, насладиться милой сердцу картиной, когда хозяйки, завидев ее, начинали суетиться и, вытерев руки передником, спешили навстречу, чтобы поздороваться… Сейчас она шла, понурившись, и думала, что доярка, да и другие женщины растреплют всему селу, молва разгорится костром, и люди, не разобравшись во всем толком, начнут злословить за ее спиной, «обсуждать поведение председателя»…
Иванчо поливал грядки, на нем был все тот же неизменный старый пиджак. Дом у Донки был новый, красивый, солидный, почти все их село состояло из таких домов.
Иванчо опустил лейку и уставился на жену.
— Что-то рановато закончили в этот раз…
— Рановато.
Донка разулась, одела старую юбку и с замкнутым, посеревшим лицом принялась окапывать в огороде кукурузу. Физическая работа успокаивала, восстанавливала равновесие, отвлекала. После такой работы она быстро засыпала и спала глубоким, сладким сном. Донка размахивала мотыгой, по ее спине текли струйки пота. Мягкие сумерки сгустились, стало нестерпимо душно. Такие серые горячие дни кончались обыкновенно дождем.
К ней подошел Иванчо.
— Эта кукуруза, я смотрю, совсем зачахла.
Донка выпрямилась, туже повязала платок и глухо сказала:
— И я чахну, только никому до этого нет дела…
Иванчо наклонился, выдернул несколько травинок.
— Зачем ты так говоришь, мне есть дело, да еще какое…