— Голой на площади выставишь, все равно ничего от меня не узнаешь…
— Голой выставлять не стану, но мужу твоему, как только вернется с шахты, все расскажу.
Ноздри Божаны вздрагивали, она гневно выдохнула:
— Это с тебя станет, клеветница.
До сих пор никто еще не осмеливался бросать ей в лицо такие обвинения, никто никогда ее не прерывал… Она вгляделась в лицо Божаны, смутно белеющее в темноте и, мучительно глотнув воздух, произнесла:
— Завтра жду тебя в сельсовете… Не придешь, передам через радиоузел…
Донка повернулась и зашлепала в своих больших постолах по улице. Служащая сельсовета куда-то исчезла, и она шла одна. Затем Донка услышала у себя за спиной тяжелые торопливые шаги и поняла, что это доярка.
— Постой, председатель, не губи меня… — сквозь слезы произнесла Божана. — Ведь и ты женщина, и у тебя есть сердце…
Донка шла, не останавливаясь, а Божана бежала за ней и просила:
— Не делай этого, тетка Дона, пожалей, будь мне матерью. Не губи, ведь у меня дети.
— Если бы ты о них думала!.. — через плечо бросила Донка.
— Неужто ты не можешь мне простить… Промолчать… — всхлипнула Божана.
— Ты не имеешь права развратничать в моем селе.
Доярка остановилась, покачнулась, словно подкошенная, и вдруг вышла из себя:
— Похваляйся своим селом… похваляйся… Недолго тебе осталось… Не желаем мы тебя, так и знай… Надоело терпеть твое самоуправство…
Донка ничего не ответила, подойдя к порогу своего дома, она деловито начала счищать грязь с постолов. Она успокоилась. Доярка больше не станет перемывать ей косточки, замолчит, подожмет хвост, как побитая собака. Посмотрим, станет ли она против нее голосовать, ничего, что она сейчас угрожает… Только одно слово — и все село ополчится против нее. Донка решила молчать и ждать дальнейшего развития событий, а служащей сельсовета велела забыть о том, что она видела, если та дорожит своим местом…
Жизнь потекла по-старому — из округа приходили распоряжения в увесистых пакетах, в карьере женщины два дня кряду грузили на грузовики камни для новых построек. Работать было тяжело — по вечерам шли дожди, камни становились мокрыми, скользкими. Милан присылал грузовики точно в указанное время, прекратил вспашку лугов, но избегал встреч с Донкой. И она старалась не видеться с ним, разговаривали они лишь по телефону, коротко, по-солдатски, только на служебные темы. Она все собиралась поговорить с дядюшкой Колю и терпеливо ждала секретаря окружного комитета — вздрагивала каждый раз, как проезжала легковая машина. Но секретарь не давал о себе знать. Донка утешала себя, что в его ведении много сел, что в комитете всегда полным-полно народу, и каждого нужно выслушать. «Завтра сама поеду», — говорила себе Донка каждый вечер, сидя в летней кухне. Иванчо слонялся по двору, молчал, словно язык проглотил. Подбрасывал корм овцам, рубил дрова, хлопотал по хозяйству. Он поранил руку топором и теперь ходил с повязкой. Донка следила за ним глазами, коротко отдавала распоряжения, морщилась, глядя на его заспанное лицо. После того разговора он больше ни словом не обмолвился насчет ее работы, а ей было легче оттого, что ее не тревожат, дают возможность остаться наедине со своими мыслями, и в то же время досадно: ну что это такое, муж не расспросит ее, не посоветует, как полагалось бы самому близкому человеку… По вечерам она обходила дома, тяжело, властно стучала в двери и отдавала распоряжения: «завтра перетаскиваем камни…» На другой день — другое задание. Она ходила от дома к дому — рослая, плотная, в широкой желтой юбке, из-под которой были видны красивые крепкие ноги с тонкими и сильными, как у молодой кобылицы, щиколотками. И сейчас ее близко посаженные глаза замечали все, но сердце сжималось от боли — не сердце, а высохшее зерно. Люди, как они злы и неблагодарны, никто не спешил с ней здороваться, не приглашал в дом, все молча долго глядели ей вслед. Она чувствовала на себе эти взгляды, они ранили душу, а по ночам выплывали из темноты — угрюмые, недружелюбные. Она слышала голоса, эхом разносящиеся по селу: «Иди своей дорогой! Надоело твое самоуправство, не нужна ты нам больше-е…» Она лежала на спине, устремив сухие глаза в потолок, и прислушивалась к этим голосам — короткая ночь кончалась протяжными криками петухов, грохотом телег, хлопаньем дверей. Раньше эти звуки радовали ее сердце, она вставала рано и торопилась на работу, жадная до людского внимания, уверенная в том, что все сделанное ею, будет понято и одобрено. Бывало, отругает она какую-нибудь бабу, а та не станет возражать, а почтительно промолчит, пошлет людей на работу — никто не воспротивится, потому что все знают — с председателем шутки плохи. Впрягли ее в эту работу для того, чтобы вытащить село из грязи, а сделать это было нелегко. Ох, как нелегко! Тем более, что первый помощник, председатель кооператива, оказался человеком упрямым… Подобные мысли терзали Донку по ночам, и она не находила себе места, ворочалась, тихо вздыхала, надеясь, что ее услышит Иванчо. Тот слышал, но, притаившись в темноте, не откликался.