Ее нагнала телега, которой управляла сидящая на соломе баба. Поравнявшись с девушкой, она придержала лошадь и крикнула сердечно и весело:
— Давай-ка садись!.. Не привыкшая ты по нашей-то земле ходить. Дай ручку — какая она нежная, в аккурат для пианино…
Телега покачивалась, и в такт ей, как маленький плот, покачивался тюк соломы. Девушка перехватила дружелюбный, добрый взгляд женщины — ее дочь училась у нее в классе. В этом большом селе была своя музыкальная школа со старым пианино, на котором темнели старинные медные подсвечники. Женщина была дояркой, читать толком не умела, а дочь ее училась играть на пианино… Убежит дочка — здесь места для музыкантши нет. Девушка улыбнулась чуть-чуть злорадно: выучится сельская детвора, а потом сбежит из села — музыка выгонит. Девушка вздохнула — она мечтала о маленьком кабинете со стеллажами до самого потолка, мечтала о встречах с людьми, у которых чистые, холеные руки, мечтала о разговорах, полных тонкого скрытого смысла, мечтала стать композитором — два года назад одна ее небольшая пьеса для фортепьяно и виолончели получила премию. Два года… А может быть, двадцать… или двести лет назад…
Женщина заговорила о коровах — плохо было с фуражом. Председатель звонил по телефону в соседний округ — обещали помочь. Иногда сосед милее брата. Девушка отвернулась, жуя соломинку и глядя перед собой. Эта доярка никогда не поймет ее, и это в порядке вещей. А ей совершенно чужды разговоры о коровах и фураже. Хотя коровы и фураж и являлись той материальной базой, на которой рос синий лес, населенный духами музыкантов.
— Тебе нужно побольше молока, — сказала женщина, — и ботинки купи…
И в самом деле ей нужны были простые баретки, чтобы одевать их на шерстяные чулки. На доярку были надеты две пары таких чулок, и ее ноги в них казались толстыми и неподвижными. Девушка не представляла себя с такими ногами, словно вылепленными из глины. Она сунула руку в солому — солома была теплой и влажной, наверно, в птичьих гнездах после дождя тоже так же тепло и влажно. С высоты телеги было видно все поле. По небу плыли розовые перышки облаков — наверно, это ангелы чистили свои крылья… На горизонте показался лес, обыкновенный деревенский лес — словно взъерошенная лисья шкура. Мелькнуло что-то зеленое — видно, расположенная на припеке полянка. Столбы подхватили звучащую в голове девушки мелодию, майскими жуками загремели контрабасы. Крестьянка ничего не слышала и молчала. Не всем дано мечтать о чем-то большем, чем фураж.
— Тебе нужно пить молоко, — опять повторила женщина. — Буду тебе посылать с моей Стефаничкой. У нас есть корова.
Девушка ничего не ответила — она даже не слышала обращенных к ней слов, а продолжала прислушиваться к зарождавшейся в ней музыке. Музыка была сильной и всеобъемлющей, она была пронизана одним единственным тоном, звучащим из синего леса избранных. Потом появились другие тона, вызванные первым, они послушно заняли свои места и слились в единый аккорд — мягкий, глубокий, он эхом отозвался в девушке, как в пещере. И когда она вся напряглась в ожидании продолжения, телега резко остановилась. Прибыли на ферму.
— Иди, — сказала женщина, — подожди нас в комнате. Кончим дела, придем.
Комната была холодной, со стенами, выкрашенными в красный цвет. Из гипсовой, верно, купленной на ярмарке вазочки в форме сердца торчала веточка базилика. Кроме того, в комнате стояли большой, новейшей модели приемник с проигрывателем. На нем было выгравировано: «Подарок передовому коллективу». Все в нем скрипело и потрескивало от холода, пахло влажным деревом. Девушка присела на корточки, вытащила пластинки в слипшихся обложках, затем выбрала одну пластинку и положила ее на диск. Девушка страдала близорукостью, к тому же все время забывала дома очки, но в музыке она разбиралась и могла узнать автора, не глядя на обложку… Чайковский — маленькая пьеса для фортепьяно. Сначала она слушала, сидя на корточках, потом выпрямилась, засмотрелась в окно. Быстро наступал вечер, воздух казался синим. Она впервые видела этот синий двор, по которому сновали люди; с полей возвращались сказочные синие телеги, около одной из таких телег шел человек с фонарем. Она увидела и Стефаничку, девочка несла ведро. Помогала матери. Музыка уже шла не из полированной коробки, а рождалась в этом синем дворе, словно именно его видел Чайковский… Девушка опять услышала в самой себе те же аккорды, что сопровождали ее в дороге. Они сгущались, занимали свои места в воображаемом нотном стане, словно маленькое невидимое войско, повсюду верно следующее за ней. Девушка опустила голову и заплакала — может быть, оттого, что была одинока и еще никого не любила. А может быть, музыка, звучащая в ее сердце, заставила ее наяву увидеть синий лес, он раскинулся на сельском дворе и совсем не был пустынным и населенным духами… Чайковский возродил в ней ее скромную и тихую музыку, и она понеслась вместе с фонарями и ведрами по своему неведомому пути…