Вот уже год, как она сидит в своем кабинете. Получает директивы, к точно, пунктуально их выполняет. Велят написать доклад — она пишет. С людьми встречается только на совещаниях и конференциях.
— Уходите, значит? — услышала она голос шофера. (И откуда он узнал?)
— Ухожу — твердо, без колебаний ответила она. — С завтрашнего дня буду по утрам поздно вставать. Я нужна дома… Отвезешь письмо секретарю окружного комитета…
— Эх, женщины! — шофер добродушно засмеялся, его скрюченные пальцы, похожие на лапки паучка, нажали на клаксон. Забредшая на дорогу корова отбежала в сторонку.
— Женщины! — повторил шофер, на этот раз со вздохом. Он был старше Петры, возил ее вот уже десять лет и потому позволял себе разговаривать таким тоном. — Вот и моя ждет не дождется пенсии. С тех пор, как потеряли сына, все голова у нее болит.
Петра ничего не ответила, разве стыдно думать о пенсии? Машина проносилась мимо виноградников и яблоневых садов — хороших, склонившихся под тяжестью плодов деревьев, исполненных тихим торжеством первородящей. Когда-то и она вместе с другими посадила здесь несколько яблонь…
К городку подъехали уже в сумерках. За последние годы городок сильно вырос, стремясь вырваться из захолустья, в него клиньями врезались все новые и новые улицы. Люди сносили старые дома — вот развалины одного из них, при свете месяца похожие на сломанный зуб. Вдоль новых чугунных оград тянутся старые проселочные дороги. Груды брусчатки для мостовой белеют в темноте, как стадо гусей. За домами блеснула вода запруды.
В комнате ее ждала какая-то женщина. Рабочий день кончился, секретарь чувствовала себя усталой, расстроенной неудавшимся совещанием. Но женщина смотрела на нее такими глазами, что Петра кивнула:
— Входите!
Женщина села напротив, у нее было маленькое, заострившееся от забот деревенское лицо, голова по-вдовьи повязана черным линялым платком. Секретарь подперла лицо ладонями. Женщина смахнула с покрывавшего стол сукна невидимые пылинки, ее пальцы дрожали.
— Пришла к тебе, — тихо сказала она, — потому что нет у меня, родненькая, никого на свете. Не к кому пойти за советом и помощью. Был муж, да теперь нету.
Она замолчала, теребя край платка.
— Теперь нету, — как эхо повторила женщина. — Бросил меня с тремя ребятишками на руках. На консервном заводе работает…
— Значит, он жив? — спросила Петра и мельком взглянула на часы.
— Жив, что б ему… Окрутила его одна разведенная, словно дурманом опоила. Нас и видеть не хочет. Будь я одна, а то ведь дети!..
Голос женщины стал хриплым, она поднесла руку к горлу, чтобы остановить душившие ее слезы, да так и замерла. Петра взглянула на эту руку и отвела взгляд.
— Потому и пришла, — простонала женщина и ощетинилась, как волчица. — Прошу тебя, выгони ты эту бабу, высели куда-нибудь подальше, хоть на край света… Никто о ней и жалеть-то не станет — ни старуха мать, ни дети малые. Окрутила моего мужа, чтобы она сдохла, проклятая.
Она снова запричитала пронзительным, неприятным голосом. Секретарь, глядя остановившимся взглядом на ее перекошенный рот, гадала, когда она кончит.
— Ты уверена, — сказала она наконец, — что, если выселим ее из города, твой муж к тебе вернется? А вдруг он уедет вместе с ней?
Женщина смешалась, по ее лицу, как облака в ветреную погоду, пробежали сомнение, страх, надежда. Она смущенно покачала головой и вздохнула:
— Уж и не знаю. Она из него веревки вьет. Купил ей пестрые бусы, разрядил бесстыдницу, будто краше ее, кобылы такой, и не сыщешь…
Посетительница угрожающе замотала головой. Ее прямые жесткие волосы выбились из-под платка.
— У тебя что, нет другого платья? — спросила Петра.
Женщина вздрогнула, пощупала ворот, заколотый булавкой, подобрала ноги под стул.
— Как нет, есть… Только не до платьев мне.
— Работаешь?
— Где уж работать, когда в доме мал мала меньше. Улучу минутку — сразу к адвокату. Вот, как выгонишь ты ее, тогда и новое платье одену.
Она кусала губы, глаза ее наливались желтым ядовитым блеском ненависти. И секретарь поняла, что только эта ненависть, сорняком проросшая в сердце, и связывает ее своими жилистыми корнями с жизнью, дает смысл ее дням и ночам. Несколько минут Петра напряженно думала. Женщина смотрела на нее пристально, не мигая, ждала, затаив дыхание.