Показались желтые стены столовой, возле нее было пусто. Никого не было и на раскаленных солнцем сухих дорогах. Только, поднимая клубы пыли, проехал грузовик, груженный мешками с первым зерном. Около столовой находилась колонка, из которой брали воду, в железном корыте под струей воды охлаждали бутылки с пивом. Надка слезла с велосипеда, поставила его под дерево в тень и с той же напряженной смущенной улыбкой подошла к распахнутой двери. И сразу увидела его русую голову, склоненную над столом. Напротив него спиной к двери сидел щуплый паренек с очень тонкой талией… Нет, кажется, это не паренек. Длинная голая рука потянулась за бутылкой пива… Кудрявая голова склонилась к плечу — красиво, лукаво… Надка много раз видела этот жест — он злил, раздражал ее… Тошо по-свойски наклонился к женщине. Надка отпрянула от двери и пошла к колонке. Подставила лицо под струю воды, даже не почувствовав, какая она холодная… Бородач! Бородач, о котором рассказывала Миче и смеялась, как колдунья, разжигающая печь… Надка села на велосипед, с ее пожелтевшего, похожего на осенний лист лица, стекали капли воды. Эта парочка поджидает ее — а денежки, верно, нужны на свадьбу. Ждут, когда глупая мышь попадется в мышеловку. Нацепили для приманки кусочек брынзы и теперь ждут, что получится. Слез не было, глаза Надки оставались сухими и воспаленными. Она только по-мужски стиснула зубы, а в висках стучало: «Мало ли несчастных случаев… Разве меня заподозрят? А если и догадаются — все равно, для меня все кончено…»
Надка вздохнула — и снова увидела перед собой его белое, нежное лицо. А что если она ошибается? Может быть, деньги все же нужны для его брата, а Миче случайно завернула выпить стакан пива?.. Она ко всем мужчинам липнет…
Надка остановилась посреди дороги расстроенная, полная сомнений. Постояла несколько минут, а потом быстро покатила назад.
Она стремительно поднялась по ступенькам, стараясь выглядеть спокойной. Сердце бешено колотилось, и она, прислушиваясь к тому, что делается у нее внутри, подумала: «Не выдержит сердце, разорвется».
Парень поднялся навстречу Надке, лицо его еще больше побледнело от ожидания и тревоги. Миче тоже взглянула на нее — виновато, покорно, словно кающаяся лиса. «Так точно», — мрачно подумала Надка, словно дело касалось трактора… Она села за их столик, выпила стакан пива и на мгновенье почувствовала зловещую радость от того, что они смотрят ей в глаза, угодливо, дрожа от страха и надежды. Шофер пил пиво маленькими глотками, его рука шарила по столу, пальцы вздрагивали. Надка взглянула ему прямо в глаза и в замешательстве опустила голову — такая в них была тревога и детская мольба. Жалость стиснула ей горло, рука сама скользнула в карман за деньгами. Она вытащила пачку, положила на стол и коротко сказала:
— Ровно сто сорок левов.
Он не потянулся за деньгами, но лицо его просветлело. Миче, мигая, смотрела на деньги, словно те излучали какое-то сияние. Она повернулась к Надке и сказала весело, угодливо, заискивающе:
— А осенью будешь у нас шаферицей… Ты для нас самая близкая…
Шофер смущенно смотрел в сторону и молчал.
Больше оставаться здесь было незачем. Надка встала и пошла к двери, стараясь всем своим видом показать, что все, что она для них сделала, сущие пустяки.
— Какая она хорошая, — сказала Миче ей вслед, стараясь, чтобы голос ее звучал искренне.
Ее жених задумчиво, напряженно смотрел на деньги. Его молчание не понравилось Миче. И она поторопилась добавить:
— Хорошая, только никто замуж ее не берет. Такую усатую…
И смеясь, щуря свои янтарные глаза, она нежно коснулась его руки.
Надка быстро мчалась по дороге… Колеса велосипеда оставляли на толстом слое пыли длинный змееобразный след. Слезы обжигали глаза, и равнина с ее сжатыми нивами, холмы и застывшие высоко над ними облака казались ей какими-то исполосованными, рассеченными, словно она смотрела на них сквозь треснувшее стекло.
Торжественная встреча
Черный дрозд с блестящими, словно отполированными весенними дождями перьями, повадился садиться на подоконник их больничной палаты. Палата находилась на четвертом этаже. Мимо окон быстро проплывали лиловатые облака, и казалось, палата тоже плыла вместе с койками и двумя больными женщинами, которые лежали и делали вид, будто спят. Охотнее всего дрозд пел на рассвете, в дождливую погоду. Робкая песня птицы рассказывала двум женщинам о том, чего они не могли видеть: о бедных деревьях, которые сейчас стригут большими ножницами, о цветах, силящихся пробиться сквозь твердую землю, о городе, похожем на кокон, в котором зарождается весенняя бабочка, — своим зорким птичьим глазом дрозд видел эту бабочку даже и сквозь туман и дождь…