Она поднялась с койки, подошла к окну. У нее дрожали колени. Робкая неуловимая мысль начала прясть в ее голове свою невидимую нить. Когда она хотела уловить ее, нить рвалась, и другие мысли, похожие на облака, заслоняли главную. Перед ее глазами год нанизывался за годом, она осматривала их со всех сторон, подсчитывала и взвешивала, как опытная сортировщица листья табака. Почти вся ее жизнь прошла на табачном складе, где не оставалось времени на то, чтобы поднять глаза, осмотреться. С замирающим сердцем подводила она итог своей жизни, в памяти вспыхивали молнии, вырывая из темноты забытые лица, забытые слова.
— Если б я и померла, все равно правнука назвали в мою честь… — услышала она голос крестьянки.
А в честь ее никто не назовет своего ребенка. Но есть две девушки, ее ученицы, которые любят ее, как мать. Она стала жадно смотреть в небо — по нему снова плыли золотые табачные листья, они собирались в огромные тюки и расходились по небесным дорогам. Каждый лист прошел через ее пальцы и теперь плыл в будущее, оставляя золотистый след. Сама она на несколько лет опередила людей, уже прожила то, что им еще предстояло пережить, а это далось нелегко. Она вела людей к сияющей вершине. Это была необыкновенная вершина, она уже видела ее сияние, но одной жизни оказалось мало для того, чтобы достичь ее. И впервые за то время, что она провела в больнице, женщина взглянула в будущее, и ее озарил свет бессмертия.
А дрозд, весенняя птица, снова сидел на подоконнике и на этот раз рассказывал о далеком городке, в котором гремит духовой оркестр, готовясь к торжественной встрече.
Шаги спасенной
Тетка Неделя влетела в сельсовет, запыхавшись от бега, в сбившемся платке, в больших мужских галошах. Председатель внимательно оглядела посетительницу, словно силилась припомнить все, что знала о ней. Но так ничего и не вспомнив, начала задавать вопросы, резкие, по-солдатски короткие. Тетка Неделя отвечала обстоятельно, исчерпывающе, на щеках у нее горел нездоровый старческий румянец и даже с нескольких шагов председатель почувствовала запах спиртного.
— Чего ты от меня хочешь? — прервала она тетку Неделю и наморщила низкий лоб.
— Прошу тебя, вразуми ты его… Боем бьет, живого места не оставил… Нет моченьки терпеть…
— Я его вызову, — пообещала Донка и снова нахмурилась. Эта семейка своими неурядицами и побоищами надоела всему селу. Тетка Неделя продолжала неподвижно сидеть на стуле. «Не сладко ей, бедняге», — подумала Донка, но ее сердце, затвердевшее от многих испытаний, не дрогнуло. Она встала из-за стола, чтобы проводить посетительницу, похлопала ее по сутулой спине.
Через месяц тетка Неделя снова пришла в правление с пастушеской торбой за плечами. Выглядела она плохо — вся как-то сморщилась, похудела, ее крупные кости выпирали из-под одежды. Смотрела она умоляюще, со страхом и отчаянием. Положив торбу на пол, она сказала председателю:
— Значит, ушла я из дома… Делай, что хочешь, но пристрой меня куда-нибудь… Умру, но домой не ворочусь!
Председатель молча смотрела на торбу — она работала в сельсовете восемь лет, жизнь научила ее не быть слишком доверчивой.
— Тут весь мой скарб… Гола, как телка, — сказала тетка Неделя и пнула ногой торбу.
Председатель помогала одиноким вдовам, под ее твердым, но надежным крылом искали приюта и утешения многие беспомощные женщины. Она была прямой, грубоватой, знала, что на женских плечах лежит немало забот и лишений. Как поступить? Неделя — черная овца в сельском стаде, говорят, будто она нечиста на руку, бабы ее сторонятся… Донка обычно быстро принимала решения, но тут она задумалась, глядя на ветхую торбу. До сих пор ей никого не приходилось выгонять из своего кабинета.
— Хорошо, — произнесла она наконец, — оставь вещи в дежурке… А там видно будет…
Тетка Неделя принялась низко кланяться, но председатель одернула ее:
— Нечего, нечего! Я тебе не сельский богатей.
В следующие дни она придирчиво следила за теткой Неделей своими узкими, зоркими, как у охотника, глазами, давала поручения, а однажды специально бросила на пол пять левов, но тетка Неделя принесла их и сказала, где нашла. Работницей она оказалась ловкой и выносливой. В селе еще не было радио, вот и приходилось ей курьером ходить от дома к дому. Село лежало между двух холмов, в тесном ущелье, и на улице, как в печной трубе, свистели весенние ветры, срывая последние сухие листья с унылых серебристо-черных кустов, похожих на волчью шерсть. Тетка Неделя шагала, не оглядываясь, не останавливалась, чтобы посудачить с бабами — необщительная, угрюмая, молчаливая. Ходила она в лопнувшей по швам старой бархатной кофте в мелкий цветочек. Большие руки с узловатыми пальцами держала под передником, ее зеленоватые глаза смотрели остекленело, настороженно. Она топила в сельсовете печи, подметала пол, в свободное время копалась в палисаднике. А по вечерам шла в корчму, все такая же мрачная, с застывшим взглядом, — и, выпив у стойки стопку ракии, возвращалась в сельсовет.