— Оранжевые? – воскликнула Ольга Осиповна.
Врач Афанасьев, плывший на «Основателе», сказал, что он слышал об оранжевых. . Хорев вдруг захохотал печальным, как показалось Сергею Сергеичу, оловянным смехом:
— Ха-ха! Чушь. Ха-ха!.. Отрицаю малейшее правдоподобие! Ха-ха!..
— Возможно, когда вы, Гавриил Михеич, посетили мыс
Нох, явлений «оранжевой ленты» не наблюдалось. Но
«Основатель», пристававший к мысу несколько позже...
— Он не видел четырех умерших, – буркнул Хорев. –
Их уже похоронили. Счастливого пути, товарищ Завулин.
Табак катышком упал в портсигар. Завулин прикрыл за собою темно-зеленую, цвета вишенника, дверь кабинета.
— Пустельга.
— Доцент? Ты преувеличиваешь.
— Воображает о себе: фантаст. На самом деле стелется по земле, как слепящий и вонючий дым.
Ей с детства мерещился образ человека, исцеляющего мир от болезней и войн. Ей мечталось: она помогает этому творцу. А он – помотает ей. Это – ее муж, друг, брат... И
вот этот любимый сидит теперь против нее, положив руки на парус стола. Что ей – Завулин?! Впрочем, очень хорошо, что он есть. Пусть болтун, но она благодарна ему. Он указал ей на ее обязанность.
— Ты решила, Оля, завтра выступить на совещании?
— А ты вроде растерян?
— Защищать необходимость. .
— И немедленное осуществление «эксперимента 27».
Разве я тебе не жена? Кто лучше жены поймет тебя?
— Ты знаешь, противников у меня много. Им покажется смешным выступление жены в пользу экспериментатора. .
— Экспериментаторов! Повторяю, я буду защищать оба опыта.
— Румянцева?
— Румянцева необходимо вытащить из унылой норы душевных страданий. Да! На огненный, кипучий и раз-
дольный берег. Ты сегодня, дружище, пойдешь к Румянцеву
— Я?
— Или лучше пойти мне?
— Надо ли идти вообще?
И тогда он повторил ей то, что уже много раз ей рассказывал:
— Затылок у него был большой, розовый и круглый, как тарелка. Я познакомился с ним в университетской библиотеке. Я смотрел на затылок. Розовость эту не прикрывали, а только оттеняли белокурые волосы. Смотрел и думал: «Какой уверенный и какой наслаждающийся счастьем жизни человек!» Я хотел тогда, возможно, больше увидать таких людей, напитаться ими, нагрузиться ими, чтобы в мир войти уверенным и гордым. Понравился мне и постоянный жест его – точно он вспарывает ножом, снизу вверх, какой-то мешок. Скорее всего, мешок с зерном.
Казалось, он каждую минуту вскрывает мешки с зерном: питайтесь, веселитесь, творите. Он говорил, что молодость должна быть щедра, а старость – скуповата. Он раздаривал книги, одежду – и одеяла не имел, прикрываясь отцовским пальто. Мы поселились с ним в одном общежитии. В первый же день нашего совместного пребывания здесь он сказал: «Аэрозоли? Брось ты цепляться, брат, за ученые названия. Пыль есть пыль. Подует береговой ветер и унесет в сторону твои аэрозоли, как относит снег или человеческий голос. А попробуй-ка отнести в сторону мои котлы! Надорвешься. И выходит, – переходить тебе, дружище, в наш институт. Я уже забросил там насчет тебя удочку. Будем совместно работать? У, хорошо! И заметь, про-
блемы подчинения одного другому не ставится! Мы не звери, чтоб раздирать добычу. Мы ставим и выполним проблему дружбы. Вдвоем – мы разом! – и полное всемогущество над техникой. При известных условиях мы создадим такой мощный и экономный котел, что внутренность земного шара позавидует. Ты, как и я, мечтаешь помочь человечеству? Давай вдвоем?! Пары разведены! Скатерть накрыта. Пир жизни начинается. Иди! Вперед!»
Пропитанный машинным маслом, круглоголовый, плечистый, он говорил раскатистым, приятным до слез голосом.
Я испытывал волнение. Еще секунда, казалось, и я запылаю, как смолистая щепа.
Но проходила секунда, и я примечал, что мое волнение исчезало. Румянцев искренне желал мне помочь, и это желание ослепляло его. Он был уверен, что я одолею неодолимое, неинтересное для меня. Наука о котлах казалась мне тиранством над человеческим разумом. Я содрогался при виде этих черных масс железа, а горы каменного угля наводили на меня скуку. Я высказал это Румянцеву. Он назвал меня дергающимся и щебечущим фантастом. Я