Вернулся студент. Смеясь, он сказал:
— А я думал, вы, Сергей Сергеич, уже грибы вычистили, – Он поглядел в долину и сказал: – Да, красиво!
При таком виде и я, пожалуй, не почистил бы грибов.
Тем не менее он вынул ножик и ловко и быстро стал сдирать шкурку с крепких и широких, цвета липы, грибных шляпок.
— Неделю бы здесь прожить, – сказал Сергей Сергеич несколько виноватым голосом.
— На неделю хлеба не хватит, – отозвался студент.
И он вдруг спросил:
— Вы, Сергей Сергеич, по-видимому, предполагали, что оранжевые организмы, возникшие в облаках, – если допустить существование таких организмов, – появились в
результате действия газа из шахт и нефтяных скважин, соединенного с городскими аэрозолями? Извините неточную терминологию. .
— Что – терминология?! Ваша мысль понятна.
— Тогда не справиться ли нам о составе газа и, вообще, познакомить с вашей гипотезой лаборатории шахт и нефтяных разработок?
— А зачем? Все равно никаких оранжевых организмов нет. И напрасно я вас смутил, Валерьянов.
Доцент достал портсигар, свернул папироску... и сказал, развертывая ее:
— Я ошибался. Инженер Хорев чувствует, ценит и уж никак не обижает свою жену. Разумеется, он и...
— Любит ее, – сказал студент, подвешивая котелок с водой к огню. – Грибы мы обварим разочка три, сольем воду, а там и маслица в них, Сергей Сергеич?
— Да, маслица, – задумчиво ответил доцент.
Студент хлопотал, а Сергей Сергеич все смотрел в долину, точно черпая оттуда утешение. Да, так оно и было!
Грусть, словно ветвями прикрывавшая его сердце, сквозисто и трепетно таяла и уходила. Он наполнился пылающим и сладким теплом, несколько отличным от того, каким он горел еще вчера на Тургеневской набережной у
Волги.
Студент, испытывая некоторую застенчивость, изредка поглядывал на Сергея Сергеича. «Вот она какая – безнадежная любовь!» – думал он, и ему хотелось иметь так же много лет, как и Сергею Сергеичу, и чувствовать так же, как и он, неотвязную и шальную любовь, – даже и сам не зная о том!.. Помешивая грибы в котелке, студент вспоми-
нал всех своих знакомых девушек, но ни одна из них не была похожа на Ольгу Осиповну... Впрочем, что он знал о ней?
Жадно и свирепо хрустя сухарями, глотая нежно скользкие и живительные куски грибов, студент говорил с грустью:
— Ну, до чего ж этот сухарь едок, до чего ж зло едок!..
И, съев за один присест всю трехдневную порцию сухарей, студент сказал:
— Так я же абсолютно здоров! Мне надо было в лес попасть. Это и есть термометр жизни.
Сергей Сергеич радостно рассмеялся:
— Как вы сказали, Валерьянов? Термометр жизни?
Очень хорошо определили. Именно, и вы и я, оба измерили температуру нашего духа. И оказалась – нормальная. Так тому и быть!
Часов в десять вечера они нашли машину врача около больницы. Появился Афанасьев, сутулый, утомленный,
«наработавшийся, батенька, до самой макушки». Он сел к рулю и всю дорогу рассказывал о том, как самоотверженно работают доктора в районных больницах и как трудно добиться от них – «в силу этой самой самоотверженности»
– точных данных о их работе.
— Молчат. Я им кричу: «Да говорите же! Страна должна знать!» А они мне: «Страна должна знать о фронте, а мы – тыловые». Все, говорю, одинаковы! Да говорите же!.. – кричал он, наклоняясь к уху Сергея Сергеича, словно тот был одним из районных докторов. – Помимо страны, с меня и Наркомздрав требует.
Избела-желтоватый свет фар освещал фиолетовую до-
рогу, раскидистые березы, которые казались оснеженными, телегу, студеные глаза коня, трактор с гусеницами, похожими на меховой воротник от клейко приставших комьев глины, темпераментный грузовик, застрявший в канаве, и поблекшего шофера в фуражке, люто сдвинутой на ухо.
Сергей Сергеич слушал, дремал, и, хотя слышал все, что говорит врач, ему снилась «кухта» – рыхлый снежок от испарений и туманов, пристающий к деревьям; снились дороги, какая-то песня, какие-то всадники, поднимающие легкий ветерок, от которого кухта хлопьями валит с деревьев; снилось и детство, отец, бородатый преподаватель естествознания в школе, объясняющий ему, что такое «кухта», откуда и почему она нависла на деревьях так многолико и стооко..
Очнулся он от дремоты уже на заводе, где устанавливались «решетки Румянцева» под «котел Румянцева»
производительностью 180-190 тонн пара в час. Сергей
Сергеич стоял позади Румянцева, глядя ему в черный, блестящий и мокрый от напряжения затылок. Румянцев, положив на колено лист кальки, что-то объяснял кочегару, одетому в брезентовый лазорево-синий комбинезон и широкую кожаную шапку, слезавшую ему на уши. Голос у