– Затем, что так хочу!
Я поступил жестоко, напоминая о смерти лицу почти умирающему. В иное время, случись бы подобное, вид длинноголового оборванца, сразу же после моих слов рухнувшего на кипы журнала «Русский архив»17, вызвал бы ужасное отвращение к себе.
Тут наоборот. Должно добавить, что я высок, мясист, с широким лицом и несколько приплюснутым носом. И вот плотный, широколицый стоит, слегка наклонившись к тонкоголовому, небрежно опершись ладонями о край письменного стола. Стоит – и хохочет. Мало того – хохочет, он испытывает наслаждение от своего хохота!
«Это шпион, подлец, провокатор, – твердил я самому себе, – не знаю, кем он подослан и зачем, но он, несо-
16 Л. Толстой любил полотняную рубашку («толстовку»), Рабиндранат Тагор (1861–
1941) – индийский (бенгальский) поэт, драматург, прозаик, общественный деятель, носил национальную одежду.
17 Журнал «Русский архив» издавался в Москве с 1863 г. Петром Бартеневымстаршим, а затем его сыном – П. Бартеневым-младшим до 1917 г. Печатал статьи об общественных и политических деятелях России, о писателях, художниках и т. п. Большое место в нем занимали публикации архивных материалов, главным образом из частных архивов.
мненно, провокатор, и я разоблачу тебя, мерзавец, разоблачу! Как бы ты ни укрывался, как ни прятался, а я разоблачу, – и головой о стену, головой».
Хохот становился неудержимо истерическим. Надо бы крепиться, но я не мог поступить иначе, не мог! Впервые в жизни своей я ощущал внутри себя такую холодную и непреодолимую злобу, что ей, казалось, не будет конца.
Мой посетитель сидел на толстых номерах журнала, подобрав ноги и втянув голову в плечи, отчего голова его казалась особенно длинной.
Внутри меня, словно по холодному желобу, катилась тяжелая, как ртуть, свирепость. Мелькнуло: «Не ищет ли он ночлега, раз не прописан, не бежавший ли это из какого-нибудь концлагеря? И не оттого ли он так покорно выносит мои оскорбления?» Нет, нет! В каждом движении моего посетителя я искал важные причины, чтобы немедленно встать во враждебное положение.
– Если вы из арестованных… даже уголовник…
– Что вы, Илья Ильич!
Тогда я повторил:
– Кто же вы и зачем ко мне?
Он опять передернулся. Ему не хотелось отвечать, и если б я еще раз повторил свой вопрос, я получил бы тот ответ, который избавил бы меня позже от многих страданий. Теперь только я понимаю, что мне следовало его напугать донельзя – и он исчез бы. Мне ни в коем случае нельзя было его оставлять! Но, увы, свирепость моя, оказывается, не была стойкой! Я пожалел его только на одну секунду. К тому же жалость была смешана с любопытством, а это самое опасное смешение. Итак, я поддался жа-
лости, крошечной капле жалости, – и мой посетитель поймал меня! Он торопливо спросил:
– Разрешите открыть вам, откуда я получил имя Агасфер?
Хотя и нехотя, но я отозвался:
– Значит, имя Агасфер – прозвище?
– О да! Мое настоящее имя Пауль фон Эйтцен. Если вы хорошо изучали материалы по Агасферу, вы, наверное, встречали мое имя. Пауль фон Эйтцен! Боже мой, как красиво это имя и как оно подходило к улицам моего родного города Гамбурга! Я, видите ли, из Гамбурга. Пауль фон
Эйтцен. Я – доктор Священного писания и шлезвигский слуга господа… ах, как это было давно! В тысяча пятьсот сорок седьмом году я, Пауль фон Эйтцен, окончив образование в Виттенберге, с радостью вернулся к своим родителям в Гамбург. Родители мои – выходцы из Амстердама.
Они торговали кожами, тиснеными преимущественно.
Они были небогаты… на границе разорения… впрочем, зачем скрывать такие поздние коммерческие тайны! Они были нищи, – и я нищ!
– Почему же вы возвращались в Гамбург с радостью?
Вы любили родителей?
– Я их ненавидел: разориться именно в те дни, когда мне более чем когда-либо нужны деньги!
– А, вы были влюблены?
– Да.
– История несчастной любви?
– Проклятой любви!
– Кем проклятой?
– По-видимому, той же любовью: выше ее, как я теперь знаю достоверно, нет бога.
– Ого!
– А почему греки достигли бессмертия? То есть в искусстве, потому что биологически другое бессмертие невозможно. Потому, что у них была богиня любви Афродита.
– У нас есть богоматерь Мария.
– Но она богоматерь, то есть родившая бога, и, значит, выше всех: попробуй-ка роди другая бога! Невозможно.
Афродита же заботилась о любви всех и вся, она была очень демократичная. Нет бога, кроме бога любви.
– Простите, плотской или духовной?