– Ничего не знаю, – ответил Сизиф. – Камень был тяжелый, и мне было трудно оглядываться.
– Клянусь собакой и гусем! – вскричал солдат. – Я расскажу тебе все от начала до конца. Налей мне вина!
Хозяин наполнил ему снова чашу, и солдат стал говорить.
Спустилась ночь. Сквозь ветви дубов глядели звезды.
Ветви были неподвижны, неподвижны были и горы за ним, и едва доносился сюда в хижину лепет ручья. Сизиф сидел, обхватив большими руками колена, и меднокрасные лучи света из очага освещали его лицо и глаза, ставшие подлинно синими.
Солдат рассказывал о городах Востока. Города эти построены из кирпича, высушенного на солнце и крепко связанного между собой черной и липкой смолой, оригинальным и натуральным продуктом вавилонской почвы. Он говорил об оазисах, где растут высокие пальмовые деревья, дающие столько же полезных употреблений из ствола, ветвей, листьев, сока и плодов, сколько дней в году. Он говорил о плавучих плотах на пузырях из кожи, которые везут по многоводным рекам с высокими искусственными плотинами прекрасные дары земли – коней, пряности и женщин. Таковы Персия, Египет, Индия…
– А что с ними сталось? – спросил хозяин.
Солдат встал и поднял вверх чашу с вином.
– Хвала богам! – воскликнул он. – Мы переправились через Геллеспонт, принесли на развалинах, наверное, тебе известного Илиона, жертву предку нашему Ахиллесу, и направились к реке Гранику, где и победили персов. И мы пошли по их стране, зажигая города, разрушая плотины и рубя оазисы. Дороги, по которым мы проходили, были вымощены целыми рощами пальмовых деревьев. Мы все уничтожали и жгли! И мы дошли до того жаркого пояса, куда не могут доходить люди. – И, распаляясь от рассказа и вина, Полиандр пылко продолжал: – В этом пустом пространстве мы встретили только сатиров с пурпуровыми рогами и золотистыми раздвоенными копытами. Волосы их взъерошены, носы сплюснуты, на щеке желваки, ибо они постоянно предаются любви, музыке и вину. Мы убивали их. Мы убивали и сирен. Эти горячие, иссушающие существа сидят на лугах, покрытых цветами, а вокруг них лежат кости людей, погибших от любви к ним. Мы убива-
ли центавров и пигмеев, индийских и эфиопских. Одним своим мечом – ты видишь его, о Сизиф, – я уничтожил фалангу пигмеев, кавалерию их. Они каждую весну верхом на козлах и баранах, в боевом порядке идут на добывание журавлиных яиц… Ха-ха-ха!..
– Р-р-рад! – закричал, поднимая чашу, хозяин, и рокотом отозвались на тяжелый голос его невидимые и тяжелые горы.
Солдат продолжал:
– Мы все это разрушали и предавали огню во имя
Ахиллеса и славы его потомка – Александра, царя Македонского! Отсюда и разбогател Коринф. Отсюда и разбогател царь Кассандр, который со мной поступил неблагородно…
Солдат пошатнулся от злобы, хмеля и внезапно посетившей его мысли. Он посмотрел на великана, недвижно сидевшего у очага, и сказал:
– Сизиф, сын Эола! Ты – царь Коринфа?
– Я был царем Коринфа, – ответил Сизиф.
– А ты будешь опять царем Коринфа! – воскликнул солдат. – И будешь царем всей Греции. Ты уничтожишь корыстного, жадного и падкого на стяжание, неблагодарного царя Кассандра. И ты воцаришься!
Солдату хотелось сказать, что воцарится малолетний сын Великого Александр Эг… Но как сказать это? Глаза у
Сизифа блестят, ему самому, видно, хочется приобретать, и неизвестно, посадит ли он к себе на плечи малолетнего
Александра Эга. Солдат, чтоб окончательно подчинить себе Сизифа, вскричал:
– Ты наденешь пурпур и воцаришься! Ты – знаешь…
Знаешь ли ты, о Сизиф, что я послан к тебе богами?
– Р-р-рад!
– И ты покинешь эти места и уйдешь со мной, знаешь?
– Р-р-рад!
– Мы будем грабить, убивать, насиловать и собирать сокровища!
– Р-р-рад!. – рыкал хозяин, и рыкали, поддакивая ему, горы за дубами в глубине ультрамариновой ночи.
Хозяин хохотал и покачивался от восторга. Огонь играл то на его широчайших плечах, то переходил на его круглые, как стог сена, колени. Солдат кричал и врал. Нет ничего прекраснее, когда горит подожженный город… Но на самом деле в подожженном городе страшно. Персы и индийцы стреляют из-за каждого угла, сокровища гибнут под пламенем, гарь и едкий дым режет глаза, молодые женщины бросаются в огонь, и в добычу попадают лишь одни старухи, убивать которых очень неприятно: о сухожилия и кости их тупится меч. Вранье и самому ему не казалось очень убедительным, и, глядя на пунцовый пламень очага, он вспомнил о царственном пурпуре, в который обещал одеть Сизифа.