кина растягивается), и еще лучше знала, где поговорить, а где помолчать, – стояла она перед ним и как будто глядела, а как будто и касалась его вскользь.
Он же говорил руками или бровью, которая имела способность двигаться по всему его лицу, не избегая и губ.
Признаем, что господствующей чертой Фокина было стремление к покою. Ну, и как же тяжело достается, хотя бы, скажем, любовный покой.
Мнется Фокин, ерошится, говорит:
– Фокин… Око!. Окофф… герр Окофф, леший вас дери. А она обрадованно повторяла за ним:
– Фокинг. Е, spotter!
И опять непонятно, чему радовалась. И Фокин не мог решить, какого она счастья хочет: через него или просто от него.
Так он, малостью своего роста объясняя свое трепыханье и сверлёж, чувствовал себя не Фокиным, а черт знает кем. Солнце сушило луг, словно косить здесь должны были не траву, а прямо сено, крыши черепичные аж темнели от жары, коровы сытее неба, и девица наделена землей в изобилии всеми соками.
Да, тяжело подымать чужеязыкую землю.
Едва лишь Фокин понатужился приступить к любовным действиям от плеча или с пуговиц кофты, – из близлежащих кустов выскочили трое в черных блузах со значками, похожими на кусок изломанной тюремной решетки.
Судя по их рожам, объяснение должно было следовать незаурядное.
Фокин, привыкший к вежливости, отдернул руку от девицы.
Но тут вдруг кулак одного из черных потянулся к его уху и не совсем удачно опустился у затылка. От второго, более увесистого кулака Фокин качнулся, от сотрясения во всем теле почувствовал боль под ложечкой.
– Да что вы, спятили, сукины дети! – кричал он. – Я же
Фокин!
Тогда один из черных закричал: «Веревку!» – девица оползла от страха на землю, и мельком только видел Фокин – в последний и в первый раз – некоторые результаты крепкого телесного ее воспитания.
Откуда-то бежали еще черноблузники.
«Теперь мне влетит так влетит», – подумал Фокин, засучивая рукав (другой ему успели ободрать), и по излюбленной своей привычке заехал первому черноблузому под нос. И тут же, только успев ободрать кому-то на животе платье, обнажить волосатую заросль, – упал, и показалось ему черным небо.
Девица, неизвестно почему, орала, черноблузые дрались страшно, молча, гулко, – кулаками выговаривая по его телу:
– Окофф!.. оки!.. око!.. окофф!. оки…
Тут-то и прибежал Оська с собачонкой.
С демонстративнейшим визгом и свистом, схватив за задние ноги собачонку, ворвался он в середину драки.
Оська кусался. Кусалась, закатив глазенки, собачонка.
Фокин бил руками и ногами.
Обалдели на минуту черноблузые и слегка выпустили
Фокина.
– Втикаем, – закричал Оська истошно, – втикаем, то тюремные хвашисты.
Он сунул собачонку к оголившемуся брюху в обнаженно выдранные штаны черноблузника. Собачонка вцепилась в волосатую кожу, девица Паулина заорала: «Бешеная!» – и черноблузые полезли на заборы, лестницы, чердаки.
А портной с Оськой – по улице.
Из кабаков и кафе выходят люди, смотрят вслед бегущим, пожимают плечами и говорят:
– Какие странные спортсмены!.
На веранде пустующего кафе, мимо которого бегут двое, сидят человек с толстым носом и с тонкими седыми усами и человек с тонким носом, но без усов. На обоих гетры, клетчатые кепи и пальто из коверкота.
Рядом, третий в кафе, газетный фотограф, господин
Морли. Он в резиновой куртке и с аппаратом, и скорее аппаратом своим быстро произносит:
– Клянусь, это – Фокин!
Морли упоен выдумкой, он щелкает бегущих, толпу зевак, кафе с двумя посетителями, улицу, мчащиеся мимо автомобили, – он еще бы щелкал, но вспоминает редакцию. Так, через три часа в вечерке «Sveltuhig» появляются первый портрет знаменитого советского агитатора, авантюриста и разбойника Ивана Окофф, иллюстрации и портреты русского князя Михайлова и жениха дочери Михайлова, шевалье Андре де Олесью, первые граждане, хладнокровно наблюдавшие погоню.
В кафе же толстоносый спекулянт из рязанских купцов
Михайлов и владелец газеты Олесью продолжают пить кофе. Так же тонко, как его нос, Олесью говорит:
– Слышали, пробежал Фокин?
Толстоносый, лениво:
– Полиция арестует.
– Вам легче.
– Мне воопче наплевать. Я теперь русским вопросом не интересуюсь.
– А я интересуюсь французским, и в частности газетой своей. Немцы выдумали очередную штуку с пророками и христами, дабы не платить репараций и иллюстрировать дружбу с Россией. Это – только начало. Задача нашей прессы – борьба за национальные задачи.