Пафлогонии. Византийцы перепугались. Они собрали все имеющиеся у них таинственные машины, извергающие воспламенительный «греческий огонь». Привели свой флот, которому в иные времена стоять бы против багдадского флота...
– О, горе! – простонал поэт. – Горе Багдаду!
– Византийцы сожгли наши ладьи. Наше войско отступало. Старшего брата Сплавида изрубили мечами. Младшего, раненного, уносили трое дружинников – все, что осталось от славной дружины князя Буйсвета! Защищая братьев, я взяла лук. Меня ранили в плечо. Вот сюда, смотри! Трое дружинников всего... кого же нести? Меня?
Брата? Я сказала: «Разложите костер. Зажгите. Я встану на вершину огня. А скажите в Киеве, чтобы Русь пришла сюда за моим пеплом. И чтоб посыпала этим пеплом главу византийского императора и растоптала его корону на моей могиле!»
— Хорошие, всегда вспыхивающие слова!
— Костер пылал. Я сидела на вершине его. Дружинники унесли брата, так как византийцы были близко.
Но у византийцев большой бог, он вставляет иногда днище в такую бочку, которая, казалось бы, совсем развалилась. Вдруг хлынул ливень, потушил костер, и меня сняли с костра обгоревшей, но живой. Я не хотела выздоравливать. Я звала и видела дух моего отца Буйсвета и дух моего брата Сплавида!. Тем временем Иоанн Каркуас, отправленный вновь на восточную границу, увез меня с собой. Больную, они пытали меня, чтоб узнать мое звание. Я
молчала! Тогда они плюнули мне в лицо и в числе других рабов обменяли за какого-то проткнутого багдадским ножом византийского старикашку-вельможу... Я сгорала, духи отца и брата стояли рядом со мной.. Ты, Махмуд, подарил мне сердце и создал мне душу. Я жива! И я сильнее, чем когда-либо, жажду мести византийцам.
Ее слова радовали его. Он сказал:
— Мы будем мстить!
XIV
Мстить! Но как?
Несколько дней подряд, не отходя от горна и станка, поэт делал ножи. Подруга его дергала веревку, которая раскачивает мехи, подающие воздух в горн. За работой поэт неустанно думал: «Если визирь заказал мне так много битвенных ножей, то, значит, ожидается сражение с неверными. Багдаду, а значит, и всему халифату известно, что византийцы подошли к стенам Эдессы и, упоенные славой, требуют выдачи эдесской святыни. Властный эмир
Эдессы приутих и приехал советоваться с халифом. Не пора ль пропеть песню перед халифом?»
Поэт стучал молотом по металлу, и ему грезилось, что он стоит перед халифом и слова его стучат по сердцу повелителя, извергая искры.
Даждья спросила:
— Что такое убрус, о котором мать принесла весть с базара?
Махмуд сказал отрывисто:
— Эдесская святыня.
— Чьей веры святыня? Мусульманской? Христианской?
— Той и другой.
— Как же – и той и другой? Вы называете себя правоверными и, однако, признаете христианскую святыню?
— Пророк Исса, или, как его называют византийцы и несториане, Иисус, освящен в Коране.
— Еще одна слабость Багдада!
— Где ты нашла слабость?
— Говорят, святыня – это полотенце, которым однажды утерся пророк Исса. На полотенце нерукотворно отпечатался лик пророка Иссы. Как же так? Ведь пророк
Магомет запретил поклоняться идолам и всяческим изображениям?. О, вы рабы собственной слабости! Вы поклоняетесь какой-то тряпке, потому что ее нарисовал византийский художник. У греков были великие художники, а у вас, арабов, никогда не было художников, и не потому ли пророк Магомет запретил рисовать портреты?
Махмуда раздражала ее болтовня, тем более что в ней заключалась правда. Но что она твердит – слабость, слабость! Нельзя же, в самом деле, ковать ножи и собираться на битву, сознавая в то же самое время себя слабым?
И он сказал:
— Молчи. Ты мешаешь работать.
— Наоборот. Я помогаю тебе работать, так как развиваю твои мысли. Нужно быть последовательным. Если ты мусульманин, зачем тебе христианская святыня?
— В халифате много христиан, а Коран. .
— Коран приказывает тебе уничтожать неверных!
— Молчи! Что ты понимаешь в Коране? Ты языческой веры...
— Я языческой веры? – воскликнула она. – Моя вера одна: если любишь, люби со всем, что есть в этом человеке. А ты мне кричишь: молчи! Убей меня тогда. Коран приказывает тебе уничтожать неверных, а ты мне не веришь!
На лице ее выразился гнев и презрение. Отталкивает ее, дочь Буйсвета, сестру Сплавила и Гонки? И губы ее сжались так, словно она собиралась плюнуть ему в лицо.
Как, плевать в лицо арабу? Поэту? Нечестивая! Он отбросил молот, потому что был зол и чувствовал опасность.