Игорь! Откуда он знает, что Даждья в Багдаде? И почему доместик схол Иоанн не знает, что Даждья была у него?
Доместик схол по-прежнему уверен, что среди нескольких русских женщин, которых он обменял багдадцам на коней, не было никакой княжны. Ему не верили. Он был уже в немилости. Считалось, что в тайных сношениях с эмиром
Эдессы он вел себя глупо, что он дорого заплатил за эдесскую святыню, которая так и не принесла победы.
— И откуда русские могли узнать, что Даждья в Багдаде? – повторил свой сердитый вопрос император.
Никто не мог ответить ему.
Разве только Махмуд.
Но не к Махмуду был обращен гневный вопрос императора. Император гневался на русских, гневался на Багдад и опять на русских, с которыми ему пришлось подписать вечный мир – «дондеже солнце сияет, и весь мир стоит, – в нынешние веки и в будущие». Он страшился этих врагов, одному из которых он должен был платить теперь дань, которую платил некогда князю Олегу. И он не знал, как их облукавить, и как задарить, и как устрашить!
XXXV
Махмуд далеко разглядел Даждью. Она опять стояла на крыше его дома! И он громко рассмеялся. Он скакал один, конвой был распущен, и он жалел, что не мог поделиться своей радостью ни с конвоем, ни с кади, который утверждал, что уже близко полнолуние и ему пора домой.
Она скользнула рукой по лицу, словно все еще не веря, что видит и его самого, и его вороного коня... Какое милое движение и как он хорошо помнит его! И он опять рассмеялся.
Было утро.
И утро было на его душе.
Стройная и массивная, – уже мать, с тонкими и длинными волосами цвета спелой соломы, будто наполненными солнцем, со свежим и нежным лицом, которое освещалось плавным светом синих глаз под ровными и словно лощеными бровями, Даждья легко пробежала через весь дом босая и, подбежав к нему, – он еще
не успел спрыгнуть с коня, – схватила его шею руками.
Воображение всегда представляло ему ее красавицей, но оно слабо показывало ее, как слабо показывает свет свечи окружающие предметы. Это было – солнце!
И он смутился, ошеломленный этой красотой, распространяющей вокруг себя такую благосклонность, такую ласку! Мать Бэкдыль и его брат выбежали и смотрели то на него, то на нее, безмолвно повторяя: «А, она расцвела! Ты доволен?»
— Я доволен! – сказал он. – Где же мой ребенок?
— Дочка, – ответила госпожа Бэкдыль. – Но хорошая дочка. Будут внучата – воины. Будет много внучат!
Госпожа Бэкдыль по-прежнему была полна тайными мыслями. Да, когда-нибудь две рабыни будут стоять позади, ожидая приказания матери Бэкдыль и старшей жены
Даждьи. Правда, Махмуд и Даждья, по ее словам, собираются уехать погостить в какую-то далекую, холодную страну Русь. Ну что ж! Их будет сопровождать, будем надеяться, не скудный эскорт, а пристойное для важного лица украшение из трех закутанных в покрывала жен, которые, поблескивая глазами, будут любоваться, как господин их едет впереди каравана!.
— Будет много внучат, – повторила мать Бэкдыль, идя впереди сына.
Он глядел в колыбельку. Они были одни. Мать и брат ушли готовить завтрак. Ребенок спал, сжав розовые губы.
Махмуд наклонился и поцеловал дочку прямо в губы.
Даждья прошептала:
— Тише, разбудишь! У нее такой чуткий сон.
И она обняла его опять, прошептав:
— Ты хотел сына?
— Я доволен и дочерью.
— Но все же ты хотел сына.
— Надеюсь, будет и сын, – сказал он, тихо смеясь.
— Не сын, а ты прибьешь щит к Золотым Воротам. Ты видел Ворота?
— У византийцев много ворот, – сказал он. – Они их любят строить. Золотые Ворота не крупнее других.
— Но на них был щит Олега.
— Да, был щит.
Она чувствовала в голосе его усталость.
— Что случилось?
Он рассказал ей о Джелладине, о своей ссоре с ним и о ссорах, которые повторялись часто во время дороги. Старик окончательно возненавидел его.
— Пустяки, – сказала она. – Ты ведь не собираешься быть придворным или законоведом? Ты – поэт. Ты – воин.
А он?
И она начала выспрашивать о Константинополе:
— Видел ли ты князя Игоря?
— Он не был в Константинополе.
— А его послы?
— Я их видал издали. – И он рассказал о своей незаконченной борьбе с русским богатырем, рассказал и о седоусом старике.