— Редкого уменья у вас ювелиры, – сказал халиф, а про
себя подумал: «А еще более редкие соглядатаи! И неужели тем, что вы знаете расположение зверей в саду моего визиря, вы думаете сказать мне, что знаете все происходящее в моей стране? Глупцы».
Но лицо его по-прежнему было неподвижно, и посол не мог угадать, понял халиф намек византийцев или не понял. И, приняв дары, халиф сказал:
— Велик аллах и пророк его! Я напился дружбы брата моего Константина и наполнен любовью к нему, как виноградная лоза солнцем. Я не могу надеяться, что найду слова, которые бы передали наружу лежащее внутри моего сердца. И я призвал лучшего своего законоведа Джелладина Жете-и-Тогос, чтобы он, ловитель мыслей, подмел своими и моими словами пол у ног моего друга, императора! Слова наши немногочисленны счетом, но совершенны и справедливы, и я трепещу от радости, что почтенный
Джелладин выскажет их!
Рокот одобрения пронесся среди родственников, вождей племен, законодателей, кади и поэтов. И все обернулись к Джелладину.
Джелладин, шатаясь от волнения, в широкой и длинной одежде, пробрался через толпу и приблизился к трону.
И все качали головой, одобряя его вид. Как он талантлив!
Как он умен! И как быстро он идет в гору! Говорят, благодаря ему сегодня обезглавят эмира Эдессы?
— Халиф, да будет прославлено имя его!.. – начал
Джелладин, и голос его поднялся так высоко, что казалось, поздоровался в небе с самим пророком.
Мороз прошел по коже присутствующих. Какое великолепное начало, как умеет начинать!. Каково-то продолжит?
Но продолжить Джелладину не пришлось. Архангел запечатал уста его. Джелладин покачнулся и упал.
Он лежал в глубоком обмороке у ног халифа, а халиф с неподвижным лицом проговорил:
— Так велика любовь наша к брату нашему Константину, что сердце одного, даже лучшего законоведа Багдада, не в состоянии высказать ее. Джелладин – великий законоучитель. Он река законоучителей..
Халиф обвел взором своих тусклых глаз всю толпу придворных. Взор его остановился на кади Ахмете, рыжая борода которого горела возле Махмуда. Халиф сказал:
— Брату моему императору Константину отвечала река. Но и река остановлена плотиной восторга. Она остановилась, увидав море. Ты море мудрости, кади Ахмет, продолжай речь!
Кади Ахмет вышел:
— Халиф, да будет прославлено имя его! – начал он.
И он остановился.
— Да будет прославлено имя его! – повторил он, уцепившись обеими руками за свою бороду. – Халиф...
И у него, от величия и великолепия обстановки, от неожиданности и от радости, что свалился Джелладин, прервалась нить мысли, и знаменитый оратор остановился, тщетно стараясь вспомнить то, что надлежало сказать в подобном случае.
И тогда выступил вперед Махмуд иль-Каман.
Визирь наклонился к халифу и тихо сказал:
— Это тот искусный ремесленник и поэт, о повелитель, который воспламеняюще говорил у меня о Византии и эмире Эдессы, назвав его предателем.
Халиф так же тихо пробормотал:
— Двое онемевших от восторга – недурно. Но если онемеет третий – получится, что у меня все подданные идиоты, обалдевшие при виде двора.
Халиф предпочитал сильные выражения.
XXXVIII
И халиф сказал, обращаясь к Махмуду:
— Эй ты, соблазнительный урод! Сунь нам, сын тины, свойственные тебе соображения!
И он откинулся на спинку трона, довольный своим словом. Он находил, что с подданными иногда полезно обращаться так же, как с конем, закусившим удила.
Махмуд, весь дрожа, чувствуя себя расточительным, но в то же время разумным и ровным, твердо подошел к трону халифа и встал на то место, где только что стоял
Джелладин. Сладчайшим, звонким голосом, глядя прямо в мутные глаза халифа и в его выпяченные серые губы, Махмуд говорил о славе Багдада, о красоте его, о его спокойствии, о согласии, о смелых его воинах, о резвых его конях и о той славе, которая упадет на тех, кто дружит с
Багдадом. Он говорил слова скромные и скупые, но ставил их в такие сочетания могучие и высокие, что они казались скалами.