Халиф шел через пирующих с непроницаемым лицом.
Взор его на мгновение остановился на Махмуде и, словно процедив его, прошел дальше. Он забыл о поэте. Но вот халиф услышал полудремотное бормотание песни. Кто-то пел: «Я приду к Тебе!» Халиф, чуть скривив серые выпяченные губы, тихо, чтобы не беспокоить остальных, сказал с омерзением визирю:
— Отправить его на базарную площадь и дать пятьдесят палок. И пусть он под палками поет: «Я приду к Тебе!»
Наказать также и того, кто составил эту песню. Мне нужны другие песни.
XXXIX
– Дорогу несравненному поэту Махмуду иль-Каман! –
кричали его поклонники, и все на улице расступались. И
Махмуд проезжал по улице на своем вороном коне в алосинем индийском одеянии с расшитым золотом широким поясом. Он представлял себе, что будет, когда его любовь увидит это одеяние и эту свиту и услышит эти крики. Он спрыгивал мысленно с коня, целовал ее, – и все же он не торопился ехать, дабы не показать, что он ослеплен славой, а разумен и спокоен, ибо счастье людей зависит от аллаха.
Сопровождаемый толпой поклонников и уличных ротозеев, он въехал в услужливо распахнутые новыми друзьями ворота и придержал коня, дабы еще раз услышать возгласы:
— Слава несравненному поэту! Урагану слова – слава!
И он сказал, почтительно поклонившись матери:
— Сыта ли ты, о мать? Получила ли ты подарки?
– Я получила подарки, – ответила мать, – и я сыта. Но хорошо ли накормили тебя во дворце, иначе я прикажу изготовить для тебя обед. Тебя накормят рабыни, – произнесла она с гордостью.
– Какие рабыни?
Мать Бэкдыль ответила:
– Я купила двух рабынь. Пойди посмотри их.
И она указала на двух рабынь, которые вышли на шум, также на топот копыт коня своего нового повелителя.
Спускался уже вечер, и мать взяла масляную лампу, чтобы получше осветить их лица. Одна рабыня была яркого, не золотистого, а светло-алого цвета зари, так она рдела перед новым господином. Он узнал сразу родину этой женщины.
– Да, она с архипелага, – подтвердила мать.
И чтобы доставить удовольствие заботливой матери, он благосклонно поглядел на другую женщину. От волнения она была желто-оранжева, как лимон.
– Я таких не видывал, – сказал он с удивлением.
Мать объяснила:
– Она из Афганистана, есть такая гористая и варварская страна. Ну что же, ты одобряешь мою покупку?
– Она хороша, – ответил он.
И он услышал неистовый срывающийся голос из мастерской:
– Ты говоришь – хороша, Махмуд?
– Горлица!.
– Горлица смерти, Махмуд!
Удивительные люди эти женщины! Что он мог сказать матери? Не мог же он сказать любимой и уважаемой матери, что ее покупка и не нужна и плоха! Во-первых, покупка хороша, а во-вторых, рабыни будут помогать матери.
Мать должна отдохнуть, он часто отвлекал Даждью от хозяйственных дел, читая ей стихи, и старухе приходилось чистить дом и ухаживать за козами. А теперь появился еще конь, да и мало ли что еще появится... А ребенок? Как можно забыть о ребенке?!
Он вбежал в мастерскую и хотел обнять подругу. Она отклонилась от него резким и быстрым движением:
– Она купила двух женщин! Женщин?!
Возбужденный славой, он не вдумался в ее слова о женщинах и сказал:
— Тщеславие старухи простительно.
— Для тебя?!
Он шлепнул ладонью по ее плавному плечу и, смеясь, сказал:
— Для меня вечно блаженство с одной. – И он прочел ей стихи, которые сочинил дорогой:
Мой нежный друг! Неужели ты забыла недавнюю любовь?
Неужели ты можешь спокойно и беззаботно спать?
Не я ли восклицаю тебе: проснись!
Проснись, моя прелестная роза, мой благоуханный цвет.
Проснись. Заря встает! Я пришел к Тебе!
— Убей их! – сказала она, приблизив к нему то самое наполненное страстью лицо и отуманенные глаза, которых ждал он. – Убей!
— Убить? Зачем?
— Зарежь их! – воскликнула она. – Они тебе куплены на любовь. Но ты их любить не должен.
И со снисходительностью мужчины, который не совсем понимает женщину, и почти наслаждаясь ее ревностью, он проговорил:
— За рабынь заплачены деньги. Надо их, раз ты желаешь того, продать.
Она сказала:
— Но они тебе куплены на любовь, а если куплены на любовь, честь не позволяет уже теперь продавать их! Так в моей стране не происходит. Их нужно уничтожить!