— Законы Багдада – иные.
И он оглянулся на Багдад, освещенный последними ярко-красными, самого густого цвета розы, лучами солнца. Мать Бэкдыль держала коня, который тяжело дышал, словно понимая смятенное состояние духа своего хозяина.
Рабыня из Афганистана взяла у матери повод уздечки.
Он подошел вплотную к Даждье. Губы ее прыгали, обнажая два ряда мокрых и белых зубов. Он поцеловал ее, но поцелуй не был целительным. Она, оторвав от него губы и откинув стан, положила ему руки на плечи и сказала:
— Разве Закон твоей страны не принадлежит мне? А
мой – тебе? Ты меня любишь? И ты умертвишь их?
— Я не понимаю, зачем мне умерщвлять их?
— Я – княжна. И неужели ты будешь спорить из-за каких-то рабынь ради любви княжны? Я – княжна страны
Русь! А одна из этих – византийка, а другая – просто падаль.
– Это будет избиением беззащитных!
– Жертву моей стране, по ее Закону, ты считаешь избиением?
– У вас искаженное понятие о Законе! И мне понятно, что ваша княгиня Ольга переменила Закон. Уж лучше византийский, чем такое искажение. .
– У меня искаженное понятие о Законе? – проговорила она с ужасом. – Моя любовь – искаженное понятие?
Руки ее скользнули, чуть коснувшись его лица, и она, быстро пройдя дворик, скрылась в доме. Послышалось качание колыбельки, заплакал было ребенок, а затем утих.
Должно быть, она кормила его.
Он стоял, прислонившись к притолоке, ошеломленно раскрыв широкий рот. И вдруг он почувствовал во рту едкий и соленый вкус. Он провел ладонью по лицу. Это были слезы. Что произошло? Он, такой сговорчивый с ней, и она, такая сговорчивая с ним? Не оттого ли, что она кормит ребенка?. Но он?..
– Мать, – сказал он тихо. – Что с нею? Что за странная пылкость. Она требует – зарежь двух невольниц!
– Я слышала, – ответила мать, – могут быть и глупые законы, но это самый глупый. Не надо ее поощрять.
– Она поссорилась с этими двумя?
– Бросив на них только один взгляд? – И мать добавила: – Мало ли что скажет влюбленная! Такие проворные и сытые рабыни, – и вдруг зарезать? Я их так долго выбирала, – и зарезать? Закон?! Много стоит страна с такими глупыми законами! Она сама выдумала этот злобный
Закон! Нет, сын, нельзя поощрять ее к таким разорительным поступкам.
Он вошел в дом.
Хотел было подойти к дверям, за которыми подруга качала, по-видимому, ребенка, но не смог.
Поднявшись на крышу, он сделал вдоль нее несколько шагов, пересек ее раза три, а затем, склонившись через парапет, еще теплый от солнца, которое уже скрылось, крикнул вниз матери:
– Мать! Поди убеди ее, что моя любовь неизменна. У
меня не находится приличных такому случаю слов! Я ее люблю! – повторил он громко, во весь свой гремящий голос. – А ей мало!..
Снизу, от дверей, донесся голос Даждьи:
— Любовь должна быть деятельной. Докажи! Убей их.
Я хочу поцеловать нож, покрытый их кровью! Вот он, последний из ножей, над которым мы работали вместе. На нем орнамент из роз и три лепестка на лезвии. Видишь?
Возьми этот нож и убей!
— Никогда.
— Никогда?
— Иди сюда, Даждья, – позвал он тихо.
Ему ответил стон.
— Мать! Почему она молчит?
На крышу вбежала мать. Привыкшая подниматься по лестнице, она на этот раз запыхалась.
— Я нашла ее лежащей ничком! – крикнула мать. – Я
так плотно ее кормила! Я так радовалась этой покупке!
XL
Попировали славно! Кади Ахмет, отягощенный вином, хорошим поведением своего ученика и плохим – Джелладина, садился на мула, чтобы ехать домой и рассказать там подробно о пире. К нему подошел евнух и сказал, что визирь повелел кади немедленно явиться к нему.
— Не находит ли визирь, что несколько поздновато нам видеться? – спросил кади.
Евнух ответил, что визирь не находит этого, и кади повиновался.
Путь от дворца халифа до дворца визиря – короткий.
Однако кади, услаждая и свой путь, и путь евнуха, успел поделиться с ним своими воспоминаниями о константинопольских банях и массаже. А какое сладкое миндальное тесто и как оно приятно после бани!. А женщины, тело которых белей и слаще миндального теста!. Багдад, конечно, лучше, но когда у вас жена и полнолуние. . Кстати, сегодня будет, кажется, полная луна?..
Визирь сказал кади:
— Мы с тобой не успели потолковать о Константинополе. Я был очень занят, прости, а теперь вот освободился вечер, и я призвал тебя. Ты не устал?
Кади, улыбаясь, ответил, что разве он может устать на пиру, но вот не устал ли ты, о визирь?