Как мы танцевали в далекой сказочной стране! Под радио при свете фар. Наши танцы всегда заканчивались любовью. Я дразнила его, говоря, что все танцы надо танцевать в одиночку. Медленные тем более. Чем больше дразнила, тем быстрее мы оказывались на спальнике. Вдвоем. По-настоящему вдвоем. Под ритм музыки в конусе слепящего света фар. Почему я это забыла? Что со мной не так? У меня вдруг так сильно защемило сердце, что захотелось плакать. Неужели все самое лучшее осталось в далекой стране и никогда уже не вернется?
Я подошла сзади и обняла его. Прижалась всем телом, обвила как плющ, положила голову между его лопаток и услышала сердце. Я так давно его не слышала. Очень давно. Как же я истосковалась, измучилась без него!
Я слушала его сердце, а он бросил точить нож, я и не сразу заметила.
— Ты будешь со мной? — не поворачивая головы, спросил он.
— Всегда, — сказала я губами его сердцу.
Он развернулся ко мне, и я увидела его глаза. Совсем близка.
— Всегда?
Я кивнула. Мы смотрели друг другу в глаза, а расширенные, черные объективы наших глаз мчались параллельными линиями. Не пересекаясь.
— Как так случилось? — спросил он.
Я не знала, что сказать. Я умирала, да не умерла. Но сейчас это было уже неважно. Наша семейная жизнь неслась в будущее неуправляемым снежным комом. В нем не было ни близости, ни тепла. Я не знаю, кто больше был виновен. Я или он. Или оба.
— Что нам делать?
— Я тебя не чувствую. Совсем. С кем ты осталась?
А я вдруг вспомнила, как пошла к отцу на день рождения. Маришке был уже год. Моего мужа не пригласили. Это было как пощечина. Его отделили от моей семьи не только завуалированным невниманием и равнодушием, но и формально. Задокументировав отлучением от семейных праздников.
— Видеть его не желаю! — обрубил мой отец — Выбирай. Или он, или твоя семья.
А я только погладила мужу рубашку. Она висела на плечиках. На самом виду. Мы собирались втроем к моему отцу. Муж вошел в комнату, улыбаясь, а я опустила глаза Что я могла сказать?
Я перезвонила маме на сотку.
— Я не смогла переубедить папу, — сказала мама.
— Я не пойду!
— Не знаю. — Голос мамы задрожал. Она еле сдерживала слезы.
Мы все достали ее своей упертой ненавистью. Мой отец с мамы пылинки сдувает, но может рубануть так, что не забудешь. Я могу выстоять. Но зачем мучить маму? Она никому ничего плохого не сделала. Мы с папой — львы, а мама — дева. Папа, шутя, называл ее нашей пастушкой. Сколько сил надо иметь, чтобы тебя не сожрали неуправляемые, дикие хищники?
— Я ненадолго. — Я не смела поднять глаз от стыда за себя и отца. — На пару часов.
Мой муж все понял. Сразу.
— Хорошо, — сказал он.
Он довез до подъезда, где жили мои родители. И уехал. А я смотрела ему вслед. Даже тогда, когда от машины и следа не осталось. Он вез нас с Маришкой к дому моих родителей, глядя в лобовое стекло, не проронив ни слова. Тогда у него тоже были так же крепко сжаты губы, как и сейчас.
Мои мужчины ненавидели друг друга, а я не могла выбрать. Нужно было знать моего отца. Если он принимал решение, никогда от него не отступал. Если он кого-то вычеркивал из жизни, то навсегда. Дело было не в нелепой выдумке Фрейда, а в том, что отец — это мой отец, а муж — это мой муж. Но они ненавидели друг друга. Не переносили. Не переваривали. Без уступок и компромиссов. Без снисхождения и понимания. Я устала от этого донельзя!
— Я хочу быть с тобой. Больше всего, — я молила его меня понять. — Но не могу рвать связи с родителями. Это означает смертельно их обидеть. Смертельно! Ты это понимаешь?
— Ясно, — ответил он. Холодно и отчужденно.
— Что ясно? — закричала я. — Выбирать? Между кем и кем? Между теми, кто не переносит друг друга так сильно, что забыл обо мне! Вы что, издеваетесь надо мной? Да или нет?!
Я зарыдала, как истеричка. В голос. Я стала безумной истеричкой в своей безумной семейной жизни. Я рыдала и била кулаками по его груди, пока он не перехватил мои запястья. Он прижал меня к стене и дышал, как бегун на финише. Я выпала из его рук кулем на пол. Выскользнула. Запросто. Мы разучились держать друг друга. Я уронила голову на скрещенные руки. Сил не осталось. Никаких.
— Мама!
Я увидела до смерти перепуганное лицо моей дочери, и сердце мое лопнуло. Лопнуло и улетело прочь со всем тем, что в нем было.