Документ был подписан в присутствии всего совета. Баргаш дал торжественную клятву на Коране соблюдать его условия, а потом молча выслушал распоряжение Маджида отправиться в Индию на борту «Ассам». И в сопровождении султанской стражи пошел прощаться с сестрами.
Чоле столько плакала в течение последних ужасных часов, что у нее не осталось слез. Но ее бесслезное отчаяние воспринималось гораздо тяжелее громких причитаний Меже и сокрушенных рыданий Салме. Наконец Баргаш оторвался от них, раздираемый горем, жалостью, гневом на судьбу и всех, кто не оправдал его ожиданий. Маленького Абд-иль-Азиза в их числе не было, мальчик попросил дозволения отправиться в изгнание вместе с братом, и Маджид удовлетворил его просьбу.
Они вместе поднялись на борт корабля. Сестры провожали их взглядами из окрн Бейт-эль-Тани, затем смотрели, как «Ассаи» поднимает якорь и медленно выходит из гавани с вечерним отливом, паруса ее розовели в лучах заходящего солнца, по темнеющему морю серебристой лентой тянулась кильватерная струя.
— Он уплыл, — прошептала Чоле. — Все кончено. Все рухнуло… это конец.
Но хотя большое предприятие завершилось, и Баргаш уплыл, им предстояло пережить последствия. А даже Чоле не могла представить, какими горькими окажутся одиночество.
Богатства их разошлись, многие рабы, которых они вооружили и послали поддержать Баргаша, нашли смерть или увечья в «Марселе». Друзья отошли от них, а враги ревностно следили, как бы они не устроили нового заговора, даже городские торговцы приходили в Бейт-эль-Тани только под покровом ночи. Самое страшное — поддержка Баргаша лишила их любви и преданности единокровных братьев и сестер, родственников и свойственников, составлявших разнородную, веселую семью султана Саида. Лишь один человек не отвернулся от них, по иронии судьбы тот самый, кто имел больше всех причин для ненависти.
Маджид не соглашался наказывать сестер, хотя министры и члены семьи жаловались, что он слабый, нерешительный, а горожане, несколько дней назад осыпавшие его цветами, как победоносного полководца, смеялись над ним на базарах и презирали за мягкосердечие.
«Все кончено, — сказала Чоле. — Все рухнуло… это конец». Для нее это действительно оказалось концом всего. А для Салме началом: она вновь обрела досуг, чтобы тайком подниматься на крышу после заката. Не плакать по Баргашу и несбывшимся надеждам, как Чоле, а наблюдать через освещенное окно на другой стороне улицы, как молодой человек из Гамбурга принимает гостей.
В беспокойные дни заговора ей было не до этого, приходилось писать множество писем, строить разные планы. Но Бейт-эль-Тани, некогда оживленный центр волнений, деятельности, интриг, стал тихим, никто больше не приходил к Салме и сестрам, дни их были долгими, праздными.
Было время подумать, раскаяться. Чоле губила слезами свою красоту, Меже стенала и сетовала, объясняя вновь и вновь всем, кто ее слушал, что она всегда предвидела такой исход — предупреждала их и оказалась права! Но у Салме появилось время думать о молодом Вильгельме Русте, и подглядывать за ним сквозь шель в ставне коридорного окна. Появилось время — в избытке — наблюдать за ним и его друзьями с темной плоской крыши. Его крыша находилась так близко, что перегнувшись через парапет и вытянув руку, она почти могла бы коснуться руки… того, кто сделает то же самое на другой стороне улицы…
Ни один соплеменник не скажет ей теперь подобных слов, какой знатный араб захочет жениться на девушке, замешанной в мятеже, уже не богатой и отвергнутой родственниками? Мрак с туманом действительно окутали ее, и Салме, юная, печальная, очень одинокая, наблюдала за Вильгельмом Русте и мечтала о невозможном.
— Нельзя не жалеть эту бедняжку, — сказала Оливия за утренним кофе у Холлисов. — Никто из членов семьи султана с ней не разговаривает, Чоле, кажется, очень жестока к ней, обвиняет в неверности Баргашу или в чем-то еще. Я учу ее говорить по-английски, а она сказала, что хотела бы изучать и немецкий. Я пригласила фрау Лессинг в четверг на чаепитие, чтобы познакомить их. Надеюсь, вы обе тоже придете. Она будет так рада увидеть вас.