— А ты уверена, — спросила Геро, пораженная внезапной неприятной мыслью, — что они не жаждут крови султана? Не готовят его убийства или чего-то в этом роде? Тебе известно, на что способны жители Востока.
— Господи, да что ты! — возмущенно ответила Кресси. — Он же их брат. Во всяком случае, единокровный. По-моему, матери у всех них разные. Гарем, понимаешь. И., всякие там наложницы. — Кресси покраснела и торопливо продолжала: — Они вовсе не думают убивать Маджида. Хотят свергнуть его, а когда султаном станет Баргаш, Маджвд получит пенсию и уедет куда-нибудь на материк, в Дар-эс-Салам, где он построил себе новый дворец, истратив громадные деньги.
Геро не поняла наивности этого заявления; она, как и ее кузина, почти не знала истории сеидов Маската и Омана (да и вообще восточных владык) и уже совсем забыла утверждение капитана Фроста, что братоубийства покрыли страницы подобных хроник ужасными кровавыми пятнами. Слова Кресси показались ей вполне убедительными, и она поверила им без колебаний. Сестры султана явно заботятся о Справедливости и Общем Благе, поэтому достойны ее поддержки, теперь нужно лишь убедиться, что их брат Баргаш действительно может править.
Любая другая девушка в такой день забыла бы о политических проблемах ради личных. Однако Геро Холлис была из более крутого теста и, более того, сознавала в себе высокое предназначение. Странные, высокие арабские дома, жестокий, прекрасный, ужасающий остров, ее фантастическое спасение от смерти и недавние непростительные замечания Клейтона казались незначительными в сравнении с перспективой нанести удар по отвратительному институту работорговли. «Я всегда знала, что мне найдется дело на Занзибаре», — подумала девушка с глубоким удовлетворением.
Она совершенно забыла о Клейтоне и не услышала, как он постучал. Дверь открыла Кресси.
— Нет-нет, Клей, тебе нельзя, — запротестовала она, потрясенная перспективой появления мужчины в дамской спальне ничуть не меньше, чем любая звезда гарема в подобных обстоятельствах. — Да, я скажу ей.
Она плотно закрыла дверь и шепотом спросила;
— Это Клей, что сказать ему? Он хочет тебя видеть. Наверно, чтоб извиниться.
— Скажи, я спущусь через пять минут, — ответила Геро.
Спустилась она почти через двадцать, правда, за это время Клейтон подготовил оправдания и облек извинения в приемлемую форму. Все было прекрасно, но закончил он тем, что в доказательство своего раскаяния присоединился к благодарственному посланию отчима, с которым доверенный служащий-араб отправился в городской дом Фроста.
— Должен сказать, я сделал это вопреки своему желанию, — откровенно признался Клейтон. — Однако, поскольку, он, кажется, обращался с тобой вполне терпимо, я счел, что без этого обойтись нельзя.
Слова его напомнили Геро недавний разговор, с Фростом, и она взволнованно сказала:
— Но ведь дядя Нат собирался зайти к нему лично и сказать, как я… как мы благодарны? Если подумать, чем мы ему обязаны, то просто отправить письмо…
— Устное послание, — поправил Клейтон. — Извини, Геро, но, кажется, вся сложность положения тебе до сих пор непонятна. Ты, конечно, считаешь нас черствыми и неблагодарными, однако мы должны думать и о своем официальном положении. Поэтому решили, что, пусть это покажется нелюбезным, нельзя давать в руки беспринципному правонарушителю то, что может оказаться поводом предъявлять к тебе какие-то притязания.
— Клец, но Ведь у него нет ко мне никаких притязаний. Я обязана ему…
— Ничем ты ему не обязана, — резко перебил Клейтон. — Капитан Фуллбрайт ясно сказав, что судно Фроста было совершенно неуправляемо, и лишь удача с Божьей милостью спасли «Нору Крейн» от столкновения. И ты сама говорила, что если б волна не бросила тебя на снасти «Фурии», тебе бы никак не удалось спастись. Фрост сам виноват, что тебя смыло в море, и спасло тебя Провидение, а не он. А если бы капитан Рори хоть чуть-чуть считался с нашими чувствами, то немедленно доставил бы тебя на Занзибар, избавил бы нас от горя и душевных страданий. Думаю, он совершенно ничем не поступился, и лично я нахожу его бессердечную медлительность непростительной.
— Да, я… я все понимаю, — промямлила Геро. — Однако же он послужил орудием Провидения в спасении моей жизни, и мы не можем этим пренебречь. К тому же, как ты сам говорил, он при желании мог вести себя по отношению ко мне очень дурно.