— Заметь, я не защищаю прежнюю систему, — сказал дядя Нат. — Невозможно защищать рабство. Но люди должны придумать менее жестокий способ покончить с ним. Мне иногда жаль, что кое-кто из наших словоохотливых соотечественников-благотворителей не может приехать сюда и посмотреть, к чему ведет их абстрактная филантропия.
— Но это только начало, — стояла Геро на своем, — и ведь явно лучше, чем ничего? Однако я считаю, что владельцев нужно заставить содержать своих негров.
— Как рабов?
— Нет, конечно. Как слуг со справедливой оплатой.
— Нельзя совместить несовместимое, — сказал дядя Нат, обрезая кончик сигары. — Люди в этих краях не видят в рабстве ничего дурного. Оно, видимо, существует с тех времен, когда сыновья Ноя разделили землю после потопами теперь владеть рабами кажется так же естественно, как дышать. Людям совершенно непонятно, почему кто-то хочет покончить с рабством, и сам султан не в силах заставить под данных освободить рабов и притом давать им кров и пищу.
— Но раньше для них находилась работа, — упорствовала Геро, — ее нужно выполнять по-прежнему и получать плату за свой труд.
— Тут все не так просто. Когда дело касалось только крова и пищи, человек мог содержать большое количество невольников: они повышали его престиж, он очень редко заставлял их трудиться до изнеможения или выгонял состарившихся. Но едва приходится платить им, то обнаруживается, что пятеро наемных работников, трудясь за деньги, легко справляются с тем, что раньше делали двадцать пять рабов. Поэтому сейчас нанимают самых сильных и умелых, а остальных освобождают — и прогоняют. Это стало серьезной проблемой, и на улицах никто не бывает в полной безопасности — особенно белая женщина, гуляющая в одиночестве!
Геро никогда не приходило на ум, что ее арабский и суахили, знанием которых она так гордилась, почти непонятны дядиным слугам. Они слушали ее с вежливыми, выжидающими улыбками, кивали (она сперва принимала кивки за согласие, не зная, что они имеют противоположный смысл), и вскоре девушка поняла, что языки, которые она так старательно изучала в Бостоне, настолько отличаются от настоящих, как французский мисс Пенбери от того, на каком говорил месье Жюль Дюбель.
Геро не представляла, как без практического владения одним из местных языков и хотя бы поверхностного знания города ей найти дом капитана Фроста. Но обе проблемы быстро решились, так как тетя Эбби наняла ей личную служанку по имени Фаттума, не только говорившую по-английски, но и знающую в городе каждую улицу, переулок и тропку.
Выслушав, расспросы новой госпожи, Фаттума заверила ее, что дом, где живут капитан Фрост и несколько членов команды «Фурии», хорошо известен, находится он на тихой улице возле окраины, меньше, чем в четверти мили от консульства. Местные жители называют его Домом с дельфинами — из-за резного фриза над дверью, изображающего этих животных. В отличие от других домов он обращен фасадом к старому, небольшому, густо поросшему деревьями кладбищу, где с полдюжины обветшалых памятников стоят, по слухам, над могилами португальского адмирала и его жен-арабок.
Оставался лишь вопрос, как добраться туда, и эта, на первый взгляд самая легкая проблема, оказалась почти не разрешимой. Европейская община Занзибара ввела в обычай гулять или кататься с наступлением прохлады по открытому майдану, но Геро, ограниченная в своих передвижениях только садом консульства, чувствовала себя арестанткой.
Небольшой сад был тенистым, прохладным. Вымощенную камнем терраду, куда выходили двери и окна первого этажа, украшали горшки с цветущими кустами, короткая лестница вела от нее вниз к симметрично проложенным дорожкам, разделяющим столь же симметрично разбитые клумбы, сходившиеся у маленького, с зелеными листьями кувшинок пруда. Воздух благоухал красным и белым жасмином, высились гранаты, пальмы, густолиственное перечное дерево. В дальнем конце сада купа апельсиновых деревьев скрывала тростниковый летний домик, брошенные горшки и лейки да маленькую, обитую железными полосами дверцу, которой пользовались только ночной сторож и садовник.
Сад был обнесен старой, высокой, толстой стеной, с дальней ее стороны доносились шум и гам Занзибара: крики торговцев орехами, водой и фруктами, скрип телег хомали, пронзительные голоса детей, разноязыкая болтовня, ссоры, брань, шутки; треньканье цитр и стук барабанов, крики ослов и лай бродячих собак. Однако в салу аромат цветов и зеленая тень деревьев создавали иллюзию покоя, он казался небольшой огражденной заводью возле бурной реки.