— Но мать Салме, насколько я понимаю, тоже была черкешенкой. Она гораздо смуглее своей сестры, видимо, пошла в отца. Бедняжка, мне было так ее жаль; у нее печально сложены губы, она выглядит очень застенчивой и временами казалась определенно испуганной.
— Испуганной? — Миссис Кредуэлл, четвертая пассажирка экипажа, встревожилась и спросила: — Чего ей бояться? О, я так надеюсь, что султан ни о чем не узнал.
— Оливия, прошу тебя!
Кресси предостерегающе нахмурилась, повела рукой в сторону сидящего на козлах смуглого кучера, и Оливия Кредуэлл виновато произнесла:
— Ой, милочка, совсем забыла. Никак не запомню, что нужно постоянно следить за своим языком, и что почти каждый здесь может оказаться доносчиком или шпионом.
Миссис Креудэлл, белокурая, экспансивная дама, семнадцати лет вступила в брак с пожилым человеком, во время медового месяца он имел бестактность скончаться от брюшного тифа, оставив вдову в стесненных обстоятельствах. К ней больше никто не сватался, и после четырнадцати лет однообразной, скучной жизни она с благодарностью приняла приглашение невестки пожить несколько месяцев на Занзибаре.
Оливия сочла это очень любезным со стороны милой Джейн. Ей и в голову не приходило, что жена Хьюберта, не желая со временем оказывать помощь бедной пожилой вдове, пригласила ее в надежде на второй брак с каким-нибудь европейским торговцем или капитаном судна. Хотя Оливии перевалило за тридцать, выглядела она отнюдь не дурнушкой и вполне могла привлечь к себе внимание там, где белых женщин раз-два и обчелся. С тех пор прошло три года. Но второго брака не последовало, и Оливия по-прежнему жила в доме брата, с энтузиазмом изучала арабский, суахили и проявляла страстный интерес к делам правящего семейства.
Невестка считала Оливию глупой, несдержанной и сентиментальной, общалась с ней мало, а постоянно занятый брат еще меньше, и ей приходилось самой заботиться о времяпровождении. Узнав, что у нее есть приятельницы среди враждебной султану клики, Хьюберт мягко укорил ее и больше не захотел продолжать разговор на эту тему. Но если бы и продолжил, сестра пропустила бы его слова мимо ушей.
Оливия всегда мечтала о романтике и приключениях, только они оставались всего лишь мечтой и в скучной юности под властью родителей, и в недолгом браке, и в тусклые годы вдовства. Теперь же она нашла выход своим эмоциям в сложных, увлекательных делах полудюжины арабских принцев и принцесс, замышляющих захват трона, впервые почувствовала себя не только полной жизни, но и активно втянутой в водоворот важных событий. Это было чудесное ощущение, оно ударяло ей в голову, словно крепкое вино.
— О каким это будет облегчением, — выдохнула миссис Кредуэлл, — когда жители этого прекрасного острова сбросят цепи и смогут свободно высказывать свои взгляды без страха и Принуждений!
— Оливия!
На сей раз ее оборвала мадам Тиссо. Миссис Кредуэлл покраснела, оставила эту тему и, торопливо повернувшись к Геро, стала знакомить с городом.
На Занзибаре было мало проезжих дорог и, соответственно, экипажей. Однако невестка Оливий, Джейн Плэтт (она недолюбливала мадам Тиссо и не желала ни в чем от нее отставать), заставила мужа выписать еще более крупный и красивый, чему Терезы, и этагромоз-дкая колымага везла сейчас четырех женщин по пыльной, неровной дороге, затененной пальмами и пробковыми деревьями, вела она к воротам большого розового бунгало на окраине города. Надпись на обожженной солнцем деревянной табличке гласила, что здесь живет мистер X. Дж. Плэтт, служащий Английской восточно-африканской торговой компании, но владельца дома не было, он уехал по делам на соседний остров Пемба.
— Джейн и близнецы отправились с ним, и раньше, чем через неделю не вернутся, — заговорщицким шепотом сообщила Оливия. — А поскольку они забрали обоих слуг, кое-как говорящих по-английски, нам можно встречаться здесь сколько угодно и чувствовать себя в полной безопасности, остальные слуги не говорят совершенно.
— Это еще не значит, что не понимают! — предостерегающе сказала мадам Тиссо.
После духоты в закрытом экипаже гостиная миссис Плэтт встретила их приятной прохладой, шторы из расщепленного тростника создавали уютный полумрак, весьма желанный после ухабистой, открытой ветру дороги. Слуга в белом халате подал высокие стаканы с охлажденным кофе, и едва дверь за ним закрылась, Оливия пылко произнесла:
— Теперь можно по-настоящему поговорить!
— Ты вполне уверена, что никто не подслушает? — спросила Кресси, настороженно глядя на доходящее до пола окно. — Сама знаешь, осторожность не помешает.