— Знаю, знаю! — сердито ответил Рори. — Но…
— А потом, как же лошади? — не отставал Бэтти. — Забыл, что мы должны отвезти полдюжины шейху Хусейну и притом за хорошую цену?
— Нет, не забыл. Но ты прекрасно знаешь, что лошади лишь прикрытие на тот случай…
— По такой цене они просто золотой груз, — проворчал Бэтти. — А если мы не доставим их вовремя, этот прохиндей Якуб продаст всех кому-нибудь еще, по-моему, они краденые, вот он и спешит сбыть их с рук.
— Охотно допускаю, — 4 согласился Рори. — Ладно, черт с ним! Видимо, придется отплыть. К тому же, пора увести отсюда Дэнни для его же блага. Он так осунулся, — побледнел, видимо, любовные дела у него плохи. Неделька в море поможет ему забыть ту девицу и вернет его щекам румянец.
Бэтти хмуро глянул искоса на него и угрюмо сказал:
— На твоем месте, капитан Рори, я бы не относился так наплевательски к этому парню. Он куда умнее, чем кажется, а если считаешь его дураком, то горько раскаешься в своей ошибке. Ты становишься беззаботным, вот что. Потому и разгуливаешь в одиночку по ночам. Ц-ц!
Дурное настроение у Рори прошло, и он со смехом сказал:
— Дядюшка, не стыдно тебе разыгрывать из себя няньку, в твоем-то возрасте?
— Иногда, — сурово ответил Бэтти, — мне кажется, тебе без нее не обойтись] Надо было сказать нам, куда пошел вечером. Однако я тебя прощаю, раз ты уговорил этого мягкосердечного болвана посадить под замок своего поганца-брата. Но поверю в это, лишь когда увижу собственными глазами.
Мистер Поттер погрузился в угрюмую задумчивость, а потом высказал пессимистическое, оказавшееся пророческим мнение:
— Так или иначе, он все испортит. Обещает, и скорее всего, не подумав, дело сделает наполовину. Не годится он в султаны, это уж точно. Смекалки у него, бедняги, как у цыпленка. Ц-ц!
Ночной ветер унес эти слова, а тем временем султан во дворце готовился подтвердить их справедливость, «делая дело наполовину».
17
Когда над Занзибаром занимался желтый рассвет, и на крышах начинали каркать вороны, к принцессам, живущим в Бейт-эль-Тани ворвалась перепуганная служанка с вестью, что султан посадил Баргаша под домашний арест, что «всех предали!» Это драматичное объявление повергло Салме в слезы, а ее племянницу Фаршу — в истерику.
Большинство челяди последовало их примеру и воздух огласился жалобами и пронзительными причитаниями. Чоле прогнала всех из спальных покоев, велев затихнуть, если не хотят получить хорошую порку.
— Где ваш разум? — гневно спросила она. — Разве сейчас время для стонов и воплей? Может, нам залезть на крышу и поднять крик, чтобы все лакеи Маджида поняли, какой это для нас удар? Успокойся, Фаршу! Против нас у них пока ничего нет, но если они услышат, как ты визжишь, а эти дуры воют по-обезьяньи, Маджиду других улик не потребуется!
Фаршу между тем продолжала пронзительно орать и колотить пятками по ковру, а Салме проговорила сквозь слезы:
— Но ведь если Баргаша предали, значит, и нас вместе с ним. Как ты можешь говорить, что против нас у них ничего нет?
— Потому что тогда арестовали б и нас. Однако у наших ворот стражи нет, мы можем свободно выходить и входить. Посмотрите сами. Фаршу, я тебя отшлепаю, если не замолчишь. Салме, дай мне тот кувшин с водой!
Схватив тяжелый сине-белый глиняный кувшин, Чоле легким движением своих тонких рук выплеснула все содержимое на плачущую девочку и вернула кувшин сестре. Вопли тотчас прекратились, Фаршу, отфыркиваясь и тяжело дыша, улеглась среди подушек, а Чоле хлопнула в ладоши, вызывая рабынь.
— Мы должны держаться так, будто ничего страшного не случилось, — приказала она. — Нас расстроила эта весть, что вполне естественно. Но мы ничего не знаем ни о каких заговорах. Если хотят, пусть обыскивают дом, здесь им ничего не найти. Встань, Фаршу, и не вздумай опять лить слезы. Баргашу они не помогут, но обдумывание и планирование могут помочь, поэтому будем думать, планировать — и сохранять спокойствие.
Ее собственные сдержанность и здравомыслие внушали благоговейный страх, и взрывов шумного отчаяния больше на раздавалось. Обычные утренние дела шли, по крайней мере внешне, своим чередом, словно этот день ничем не отличался от других. В ванны наливали свежую ключевую воду; одежду, переложенную на ночь цветами жасмина и апельсиновых деревьев, окуривали амброй и мускусом, затем клали перед владелицами.