Долгий ритуал туалета никогда не казался Салме утомительным, скучным, но в тот день он тянулся бесконечно, она заставляла себя спокойно сидеть, пока служанки одевали и надушивали ее, умащали и заплетали волосы, предлагали на выбор украшения. Страх в ее душе мешался с дурными предчувствиями, ей хотелось броситься на пол ничком, как Фаршу, и забиться в истерике. Но Чоле тогда обольет ее водой, как и племянницу. И конечно же Чоле права. Она всегда права. Нужно хранить перед врагами спокойствие и строить планы, как спасти Баргаша от султанского гнева.
Наконец туалет Салме окончился, она отпустила служанок и бросилась к окнам, выходящим в узкий переулок, отделяющий Бейт-эль-Тани от дома, где жил Баргаш вместе с сестрой Меже и братишкой Абд-иль-Азизом. В переулке никого не было, но с обоих концов доступ в него преграждали вооруженные люди, мушкеты их казались непроходимой колючей изгородью. Салме слегка высунулась из окна, чтобы лучше видеть, и внезапно обнаружила, что Чоле тоже смотрит в окно из соседней комнаты; лицо сестры скрывала вуаль, видны были только пристально глядящие, большие, окаймленные черными ресницами глаза.
Глядела Чоле не вниз, на пустой переулок, а прямо Перед собой, на окна, завешенные тростниковыми шторами. В посадке ее головы, в каждой линии стройного тела ощущались мужество, настороженность и какая-то жесткость. Обратив взгляд туда же, куда она, Салме разглядела за расщепленными тростинками какое-то движение. В следующий миг угол шторы приподнялся, и она увидела лицо брата.
Салме сразу же поняла, что Баргаш уже что-то обсуждал с Чоле, потому что он покачал головой, словно отвечая на какой-то вопрос, и та улыбнулась. Выступающие подоконники и полуприкрытые ставни скрывали их от солдат внизу, и они заговорили негромко, но внятно на фарси, его солдаты не понимали, даже если бы и могли услышать.
— …Нет, конечно, не поеду. Если он думал, что соглашусь, то, наверное, сошел с ума. Когда его посыльные явились с приказом сейчас же, до рассвета отплыть в Оман, я сделал вид, что согласен. Сказал, что готов отплыть немедленно, только не смогу там жить, так как у меня мало денег. И знаешь, что сделал этот дурак? Прислал десять тысяч крон, чтобы «облегчить мое положение»!
Салме услышала возбужденный смех брата и вопрос Чоле:
— Ты Взял их?
— А как ты думаешь? Я не дурак. Это была, разумеется, взятка — чтобы склонить меня уехать тихо. Я велел Назуру спрятать деньги, а потом заявил, что передумал, решил не уплывать, мы выгнали маджидовских посланцев из дома, забаррикадировались изнутри и больше никого не впускали. Потому-то Маджид и поставил стражу вокруг дома. Надеется выжить нас отсюда голодом. Что ж, пусть попытается! Я не боюсь этого бесхарактерного щенка! И никто не боится — кроме Меже, она считает, что нам нужно попросить у него прощения.
— Не удивляюсь, — ехидно ответила Чоле. — Она вечно предостерегала нас, скулила, а теперь, получив возможность сказать «Я же говорила вам», хочет склонить нас сдаться на милость Маджида. Ты последуешь ее совету?
— Ни за что! — В негромком голосе неожиданно прозвучала такая ярость, что Салме вздрогнула. — Если Меже хочет пресмыкаться перед Маджидом, дело хозяйское. Я и пальцем не шевельну, чтобы удержать ее. Но просить она будет за себя, а не за меня!
Бедная Меже, подумала Салме, трепеща от страха и сочувствия. Сколько она просила их быть поосторожнее, предупреждала, к чему может привести вражда. Меже тоже любит Баргаша больше всех братьев, и страх за него заставлял ее противиться их опасной затее. Надо сдаться, думала Салме, сжавшись в проеме окна. Ничего больше нам не остается, а Маджид великодушен… — Предложил Баргашу возможность бежать, прислал ему денег. Может, он снова проявит великодушие и простит нас.
Словно бы в ответ на ее робкие мысли раздался громкий голос Баргаша:
— Вы можете поступать, как угодно. Но я ни за что не сдамся. Наши планы успешно осуществляются, мы очень сильны. Никто и ничто не заставит меня теперь отказаться от них: я пойду до конца — и добьюсь победы. Вы еще увидите меня султаном Занзибара!
Салме охватило восхищение этим замечательным, неукротимым братом, и робость почти покинула ее. Неудивительно, что столько людей готово пойти за ним и бросить вызов Маджиду. Он рожден, чтобы править и вести людей за собой, может, это лишь временная неудача, и Баргаш в конце концов одержит верх. Она перестала жаться в углу окна и гордо распрямилась, как Чоле. Баргаш повернул голову и, увидев ее, окликнул: