В стекло застучал социальный работник, устроившийся в кабине рядом с шофером:
— Эй ты! А ну сядь немедленно!
«Спортсмен», пошатываясь, поднялся и рухнул на свободное сиденье. Теперь встал его сосед. Он был черен, словно обуглился от грязи. Запаха Януш не чувствовал — он давно дышал ртом, стараясь не думать о проникавших в организм через горло ядовитых миазмах. Мужчина подошел к запертым дверям, расставил ноги и принялся мочиться, метя струей в щель между створками. На ближайших его соседей полетели брызги, но никто из них даже не пошевелился.
Дверцы были закрыты плотно, и лужа мочи потекла назад, под ноги сидящим. Социальный работник забарабанил в стекло с новой силой:
— Эй, а ну прекрати! Ты что, правила забыл?
Мужчина не реагировал на его призывы, как ни в чем не бывало продолжая облегчаться. Януш приподнял ноги над полом.
— Ах ты говнюк! Ты что, хочешь, чтобы я тебя высадил?
Наконец бомж иссяк, прошлепал назад по натекшей луже и, валясь то на одних, то на других, добрался до своего места. С каждым километром шум в фургоне становился все громче. Слышались тягучие, пронзительные, злобные голоса, бормотавшие бессвязные, искаженные слова — обрывки бессмысленного, не пригодного ни для чего языка.
Какая-то женщина твердила как заведенная:
— Меня зовут не Одиль. Меня зовут не Одиль. Если бы меня звали Одиль, я бы тут с вами не сидела…
Мужчина, шамкая беззубым ртом, с придыханием повторял:
— Мне надо к стоматологу. А потом я поеду к своим детишкам…
Прочие пели, если только производимую ими невообразимую какофонию звуков можно было назвать пением. Особенно надрывался один, исполнявший шлягер восьмидесятых «Полночные демоны».
— Ну, как тебе обстановочка?
Оказывается, Бернар сидел рядом с ним — в шоке от происходящего, он его даже не заметил.
— Здесь еще ничего… Вот в Загоне…
Фургон по пути несколько раз останавливался. Януш выглядывал наружу. Работники социальной службы подбирали все новых бомжей. Их коллеги подталкивали к другому грузовичку женщин без возраста, одетых в мини-юбки и пуховики.
— Шлюхи… — просветил его Бернар. — Их в Жан-Панье везут…
Очевидно, еще одна ночлежка. В фургон поднялось несколько новых пассажиров. Стало тесновато. Любитель вокала по-прежнему орал песню, не сознавая, сколько в ее словах горькой иронии:
Он является в полночь ко мне,