— О-о!.. — протянул Пьер. — Ну уж это меня ничуть не тревожит!
Слова эти вырвались из глубины души, и Блез замолчал. Ну, должно быть, хорош гусь мой зять Пьер Меркадье. Впрочем, не удивительно, раз он мог пятнадцать, кажется, лет выдерживать супружескую жизнь с моей сестрицей.
XLVIII
В тот день, когда Сюзанну нашли на горе, Бланш Пейерон спустилась вечером на кухню за лекарственным отваром для больной и заметила там высокого, неуклюжего и лохматого парня, вертевшего в руках фуражку. Это был Бонифас, пришедший справиться о найденной им девочке. Бланш не сомневалась, что он явился за вознаграждением, нашла, что спаситель Сюзанны славный малый, и выслала ему пятьдесят франков.
— Доволен он был? — спросила она у горничной.
Розина ответила, что она не знает, что парень казался очень смущённым и раз десять принимался благодарить.
— Пятьдесят франков? — воскликнула Полетта, услышав от Марты о выданной Бонифасу награде. — Да ведь для деревенского парня это целое состояние! — Про себя же она подумала, что подобная щедрость развращает слуг. А дядюшка рассудил, что хватило бы и двадцати франков.
Ивонна спросила Паскаля:
— А как, по-твоему, это много — пятьдесят франков?
Паскаль принялся подсчитывать. Сколько Бонифас зарабатывает в день? Франков пять, пожалуй! Может, и того меньше. Значит, ему надо копать землю дней десять, чтобы заработать пятьдесят франков.
— Стало быть, — сказала Ивонна, — за жизнь Сюзанны дали столько, сколько землекоп заработает за десять дней?.. А я думала, она стоит больше.
— Ну, и глупая же ты! — возмутился Паскаль. — Жизнь цены не имеет. Надо же было сколько-нибудь дать… А сколько ни дай, хоть сто франков, хоть тысячу — всё покажется мало, если рассчитывать, как ты говоришь…
— Да почему же пятьдесят франков?.. А что можно купить на пятьдесят франков?
— Костюм, например. Или что-нибудь другое… Целую уйму вещей. Разумеется, граммофона не купишь: он стоит сто сорок семь франков. Да и зачем Бонифасу граммофон?
— А если ему захочется?
— Перестань! Какая ты спорщица! Если крестьянам вздумается покупать себе граммофоны, что же получится? Да и то Бонифас, можно считать, получил на третью часть граммофона.
— Значит, чтобы получить на целый граммофон, Бонифасу пришлось бы спасти ещё и нас с тобой. Ну уж за тебя-то, поганый мальчишка, мать не даст пятидесяти франков!
Они подрались, вцепились друг другу в волосы, как вдруг Ивонна принялась целовать, целовать Паскаля, как безумная.
— Пусти меня, Ивонна, пусти же! Розина идёт!
А Бонифас теперь каждый вечер после работы являлся справиться о здоровье Сюзанны, хотя ему больше нечего было рассчитывать на награду. Он приходил на кухню и торчал там часа два, пока его не выставляли за дверь. Он не произносил ни слова, только смотрел в ту сторону, где, по его мнению, находилась больная барышня. Он приносил ей цветы и вовсе не первые попавшиеся по дороге, а те, которые росли на вершине горы: дикую гвоздику и маленькие голубые цветочки, которых никто не любил, кроме него; вероятно, он отправлялся за ними задолго до рассвета, — ведь в половине седьмого он уже работал на постройке санатория.
Это трогало Бланш, и она всегда выходила на кухню, чтобы поблагодарить его. Бонифас бывал потрясён: подумайте только, как внимательна к нему мамаша маленькой барышни, дама, настоящая дама.
Сюзанна была всё в том же положении. Миновал четвёртый день болезни, наступил пятый…
В этот день хоронили госпожу д’Амберьо. В доме было полно народу: те, кто уже приезжал на панихиду, и многие другие — из соседней деревни, из окрестных имений, городские господа из Парижа, из Ниццы, из Лиона… Дамы сразу же забывали, что смеяться нельзя… Словом, была непрестанная и молчаливая сутолока, порождавшая, однако, адский шум.
Из гостиной, где стоял гроб, доносилось церковное пение и бормотанье молитв. Священники служили панихиду, певчие из церковного хора пели; жгли ладан, кадили, гнусавили заупокойные псалмы.
Самый младший отпрыск Шандаржанов, толстощёкий подросток с голыми жирными икрами, делал моментальные снимки во всех уголках парка и террасы и всем надоедал, упрашивая всех и каждого посидеть для него на первом плане в задумчивой позе. Дениза сидела у Полетты, а Норбер пока что за домом играл в шары с Паскалем. Только, чур, не увлекаться и не галдеть, а то ведь неприлично. Бац! Простись со своим шаром! Ловко выбил, а?