И снова ему вспомнилась монография о шотландце Ло, которую он начал много лет назад, за которую сто раз принимался и опять бросал. Никто ничего не знал о сердечных делах Ло. А всё-таки… Следовало бы поискать, не было ли любовных драм в жизни этого человека, зачинателя современной денежной системы, человека, сделавшего возможной работу чудовищного механизма, который всех захватывает своими шестернями и так опустошает души людей, что они уже больше не могут любить.
Больше не могут? А прежде разве могли? Иллюзия. Когда же она возникла, эта иллюзия, заполнявшая страницы книг и потрясавшая молодые сердца совершенно беспочвенным упоением? Право, наркотики более честное средство…
Размышляя об этом, Пьер, однако, проделывал всё, что полагалось по церемониалу похорон, и чувствовал, что он не лучше статистов в опере, когда они, одетые в нелепые костюмы, с голыми ногами в декабре месяце, выступают в сценах из жизни раннего средневековья и по указке режиссёра то изображают отчаяние перед лицом народного бедствия, то ужас перед разгневанным божеством, а у самих в голове вертятся мысли о газовом счётчике, о голодных ребятишках, а то и о постыдных пороках, а чахлое их тело разъедает какая-нибудь парша. Да, жизнь нелепа, как оркестр, разыгрывающий какую-то пародию на музыку, и от фальшивых голосов скрипок начинает тошнить.
— Искренне сочувствую вашему горю…
Доктор Моро склонил голову, лицо его выражало глубокую скорбь и сдержанное волнение. Дело происходило на кладбище, у раскрытой могилы, где уже покоились тётушка Эдокси, Сесиль де Сентвиль — мать Паскаля и Мари, префект д’Амберьо… Земля была вскопана, гроб обвязан верёвками, венки пока прислонили к соседним памятникам, у ямы хлопотали два факельщика и могильщик, которым помогал Бонифас, без куртки, с засученными рукавами. Вокруг теснились провожавшие и родные покойницы. Полетта в длинной креповой вуали обливалась слезами и потом и вся вздрагивала от рыданий, под ногами вертелись дети, и в толпе высилась высокая сутулая фигура Блеза… Удушливая жара, мухи, солнце… Пьер как будто очнулся от зачарованного сна — кругом было кладбище, могильные плиты, а на них вырезаны лживые эпитафии и всеми забытые имена. Он посмотрел на доктора Моро и произнёс подобающим случаю проникновенным тоном:
— Благодарю вас за то, что пришли проводить…
В замке были накрыты столы на сорок шесть персон. Все родственники. Нельзя же, положено соблюдать обычаи, даже когда они вызывают ужас. Разве приятно бросить родную мать в чёрную яму? Надо скрасить горе хоть завтраком. Обеда можно и не устраивать. Но уж что надо, то надо.
XLIX
— Аббат Петьо сейчас принесёт, не беспокойтесь, племянница…
Даже и на поминках надо принимать прописанное вам лекарство, а пузырёк с каплями остался в спальне. Аббат Петьо, секретарь его преосвященства, поспешно поднялся с места. Отличительными особенностями этого долговязого и сухопарого молодого человека в больших очках было асимметричное лицо с очень коротким, почти отсутствующим подбородком и странная манера то и дело кланяться, усиленно потирая себе руки.
Завтрак на сорок шесть кувертов потребовал длиннейшего стола на козлах, поставленного на террасе под деревьями, и уйму чертовских хлопот на кухне. Разумеется, в помощь прислуге был призван весь персонал «Альпийской гостиницы». А своими силами ни за что бы не управиться.
Епископ сидел напротив Пьера Меркадье, по правую руку его преосвященства — мадемуазель Агнесса де Шандаржан, старая дева сорока восьми лет, родная тётка Норбера, а по левую руку — другая старая дева, немного постарше, — родственница покойного префекта д’Амберьо. Они всё время разговаривали друг с другом о покойнице, обмениваясь репликами под самым носом епископа. Если бы бедняжка Мари знала, что её отпевал сам епископ, как ей было бы приятно! Впрочем, она, несомненно, это знает…
— Вряд ли она так уж была бы довольна, — заметил епископ. — Я хоронил её мужа, крестил её детей, хоронил её мать, венчал Полетту… Теперь я не такая диковинка для моих родственников.
Епископ был тучный и довольно высокий старик, с широким увядшим лицом и почти таким же носом, как у Блеза д’Амберьо. Верхняя часть лица, несмотря на морщины, была ещё довольно красива, — особенно хорош был высокий, слегка облысевший лоб. Но нижняя часть лица подгуляла: щёки обвисли, все черты расплылись. Пухлые короткопалые руки, казалось, были довольны, что избавились хоть ненадолго от епископского перстня с аметистом. Он всё складывал их ладонями вместе, по обыкновению католических священников, но у него в этом молитвенном жесте было меньше благочестия, чем стыдливого смущения. Застольная беседа вскоре стала довольно шумной, но епископ разговаривал почти с одним только Пьером, и Пьеру, который не очень любил толковать с духовными особами, так как не хотел выставлять напоказ, что он человек неверующий, и всегда чувствовал, как его неверие в эти минуты назойливо выпирает, сейчас было очень неловко, а кроме того, он не мог забыть, что неожиданная нелепая пирушка связана со смертью его тёщи.