— Ну что вы! — возразил Пьер, лишь бы что-нибудь сказать. — Какие же во Франции раздоры? Во всяком случае не больше, чем обычно…
— Неужели вы серьёзно это говорите, дитя моё? Такие глубокие раздоры, такой раскол в стране!..
Пьер пожал плечами. Раскол? В чём же это? Политические распри и только… Что ж тут особенного? Был у нас буланжизм, была Панама. Кажется, из-за этого не умерли, все здравы и невредимы.
— А дело-то Дрейфуса? — напомнил епископ.
— Дело Дрейфуса? Да его уже похоронили и забыли… Разве мы, французы, способны долго интересоваться такими историями? Разумеется, я тоже, как и все, имею своё мнение об этом деле… Но совсем теряюсь в подробностях, уж очень всё запутано. Должен сказать, ваше преосвященство, я предпочитаю разбираться в социальных явлениях, когда они уже стали историей и поддаются научному анализу…
И он рассказал о своей работе, посвящённой Джону Ло.
Епископ потихоньку перешёл в наступление.
— А мне вот очень хотелось бы побольше узнать об этом деле, которое так волнует общественное мнение. Судьба этого еврея-офицера, осуждённого за измену и шпионаж, из головы у меня не выходит… Заметьте, что раз приговор вынесен судом, значит, суд во всём разобрался и мне как священнослужителю не подобает копаться во всяких скандальных историях. Но среди моей паствы есть умы весьма благородные, которых, однако, смущает это дело. Например, одна дама открыла мне свои сомнения, меж тем она несомненно истинная христианка, душа высокая и милосердная. И вот меня взяло любопытство. Любопытство ещё не такой великий грех. Признаюсь, я и сам был встревожен. Фактическая сторона дела какая-то необыкновенная, запутанная; в судебной процедуре полно всяких непоследовательностей; люди, причастные к этому процессу, дружно ополчились против всяких попыток выяснить истину…
— Да ну их! — прервал его Пьер. — Я-то, по правде сказать, убеждён в невиновности Дрейфуса и не раз спорил из-за этого с покойной тёщей. Но в сущности… Я ведь не еврей, меня это не касается. Я, как и все у нас в роду, страдаю духом противоречия, но уж не настолько, чтобы принять из-за Дрейфуса мученический венец. И если в интересах армии, правительства и безопасности Франции надо, чтобы Дрейфус пребывал за тюремной решёткой, я не позволю себе возражать против этого на основании своего собственного худоумного суждения и сведений, полученных не только из десятых, а из сотых рук…
— Вы, конечно, правы, совершенно правы, друг мой. Я и сам себе это твержу. Но вот что удивительно — не могу успокоиться; даже сна лишился! Имейте, однако, в виду, что я нисколько не связан с людьми, которые осудили капитана Дрейфуса… Быть может, это дело мне потому особенно неприятно, что его породило и до сих пор раздувает одно определённое чувство — вражда к евреям. Должен сказать, что меня просто поражает эта ненависть к целому народу. Правда, евреи предали смерти сына божия, но ведь это было так давно! А между тем юдофобство мы наблюдаем даже у просвещённых людей. Сколько я им ни говорю, что в конце концов и пресвятая дева Мария, и Иосиф, и сам Иисус были евреями… меня не слушают, смеются мне в лицо. Однако вполне возможно, что обвинение этого офицера в предательстве проистекает именно из такого пристрастного отношения к евреям. Вы замечаете, что творится вокруг? Меня это просто возмущает!..
Нет, Пьера Меркадье не особенно беспокоила новая волна антисемитизма. Люди, конечно, недолюбливают евреев, но из этого ещё не следует…
— У меня вот есть приятель еврей, превосходный музыкант. Полетта всё корила меня, зачем я с ним дружу. Впрочем, если не за это, так за что-нибудь другое она стала бы меня упрекать. И всё же, хотя мой друг и прекрасный человек, скажу откровенно, я бы не хотел, чтобы моя дочь вышла замуж за еврея… Вот и всё…
— Ну, это вполне естественно, — заметил епископ. — Браки… Однако, между нами будь сказано, есть очень хорошенькие еврейки… Неужели вас в самом деле приводит в ужас мысль, что у вас могла бы быть возлюбленная еврейского происхождения? Извините меня за такой вопрос. Я вовсе не оправдываю прелюбодеяние, — это преступление ужасное, не оправдываю плотский грех, то есть связь, не освящённую таинством брака, ибо это гнусность. Нет, не оправдываю. А только я знаю, что, к сожалению, большинство мужчин, — да, конечно, и вы сами, дитя моё, по обыкновению своему, не питаете к таким проступкам особого отвращения. А посему заданный мною вопрос носит философский характер и смысл его таков: если вас не страшит плотский грех, не менее тяжкий при единстве расы и вероисповедания прелюбодействующих, то почему же вы хотите быть более строгим, чем небесный судия наш, и готовы запретить своей дочери законный брак с евреем, который мог бы креститься?..