— Ваше преосвященство, крещение ничего не меняет…
— Не богохульствуйте, дитя моё! Крещение решительно всё меняет. Это закон церкви, а кто не признаёт законов церкви, кто не верит в бога, для того не существует и само понятие греха. Поскольку вы не исповедуете веру Христову, для меня не так уж велика разница между вами и неверующим евреем. А для бога нет никакой разницы между верующим христианином и верующим евреем…
Пьеру Меркадье не хотелось вступать в спор. Ясно было, что епископ всё ходит вокруг да около, не зная, как подойти к тому, что его интересует.
Еврейский вопрос — не очень занимательная тема для разговора. И что это такое с ними, со всеми? Вчера Блез, сегодня этот епископ. Всем, как видно, хотелось, чтобы Пьер занял какую-то определённую позицию, а Пьер думал: «Оставьте меня в покое! Я — сам по себе, я — личность. Всё это меня не касается. На первом месте моё „я“. Каждый сам себе помогай!»
Полетта и Луиза Шандаржан обнаружили беглецов.
— Ах, вот вы где, ваше преосвященство! — воскликнула Полетта. — Мой супруг исповедовался? Нет? Очень жаль. Ему бы это очень нужно было!
L
В воскресенье, двенадцатого сентября 1897 года, брат Полетты уехал. Подруга Блеза ждала его где-то в окрестностях Парижа, а у него не было причин засиживаться в Сентвиле после похорон. Накануне вечером, как всегда, приехал Эрнест Пейерон. Он ещё застал остатки похоронного пиршества; на террасе как будто происходило неудавшееся празднество, и повсюду вяло бродили люди в чёрных костюмах, с багровыми лицами от неумеренной еды и выпивки. На взгляд свежего человека, приехавшего к тому же из города, эта картина должна была показаться противной и даже непристойной.
Но фабрикант был поглощён иными заботами. Сюзанна по-прежнему дрожала от озноба и вся горела в жару. Пейерон решил всю ночь дежурить возле дочери, чтобы Бланш могла отдохнуть. Она исхудала за эти дни, осталась лишь тень прежней Бланш. Но мужу не удалось уговорить её прилечь, и они оба просидели всю ночь в соседней комнате. Сюзанна то и дело звала их к себе, а кроме того, за ней требовался уход.
Какой необычайной была для них эта ночь! Тревога за жизнь дочери сблизила их. Они смотрели друг на друга прежними глазами. Оба поняли теперь, как стали они чужды друг другу за последние годы. Оба растрогались. Между ними был долгий душевный разговор. Эта ночь была сладостной для них. У обоих были на совести грехи против супружеского долга, и каждый хотел, чтобы другой этого никогда не узнал. Теперь они на собственном опыте изведали, что можно вновь склеить совместную жизнь, замазать в ней трещины добротной ложью. Они проговорили вполголоса до рассвета… Около пяти часов утра Бланш согласилась прилечь. Эрнест отогнал от себя дремоту, окатив голову холодной водой под насосом. Потом наскоро выпил рюмку коньяку и побежал к дочери.
Она, очевидно, совсем изнемогла и, уснув, лежала как мёртвая. Тяжёлая болезнь возвращает детям очарование маленьких обиженных зверьков. Склонившись над Сюзанной, отец смотрел на неё, теребя пальцами усы, а в голове у него бродили мысли, каких он раньше никогда не знал.
Около девяти часов утра опять начался озноб. Бурный приступ. Мать уже была на ногах и, увидев, что делается с Сюзанной, перепугалась. Девочку закутали потеплее всем, чем можно было. Небо утром затянули тучи, сразу похолодало. У Сюзанны после озноба вдруг начался обильный пот. Она стонала и ворочалась, пыталась сбросить с себя одеяла. Отец и мать придерживали их, не давали больной раскрываться. Вдруг Бланш поняла, что происходит: девочка обмочилась и всё не могла остановиться. Значит, наступил перелом! Скорее измерить температуру. Ведь это шестой день! Только тридцать семь и пять. Слава богу, спасена!
В самом деле, наступил спасительный кризис. В замке поднялся переполох. Ивонна побежала на кухню рассказать Паскалю. Паскаль, блестя глазами, сообщил новость матери, не забыв важной подробности: «Она всё не может остановиться», — за что получил от матери затрещину. Мама ничего не понимала в медицине.
Пьер Меркадье спустился к Пейеронам. Девочка спасена, это, пожалуй, даёт ему право поговорить с Бланш. Но его принял муж. Бланш не вышла под тем предлогом, что не может оставить дочь. Разговор длился три минуты, но изгнанному любовнику они показались часами. Эрнест Пейерон был противен Пьеру. Никогда ещё так не выступала вульгарность этого человека. И никогда ещё Пьер так ясно не чувствовал, что сам он принадлежит к другому миру, недоступному для его собеседника. Самый голос Пейерона, его выговор, его лексикон, манеры, движения — всё было ему мерзко. В эту минуту Пьер глубоко понимал, как и почему можно возненавидеть чернь.