«Чернь», то есть усталый после бессонной ночи фабрикант, принял Пьера Меркадье только из вежливости. Ему безумно хотелось спать. Пьер это понял и пошёл прогуляться. Месяц тому назад, под вечер, он беседовал с этим человеком, в то время как госпожа д’Амберьо устраивала в замке сцену дочери и брату. Разговаривали они о женщинах, ничто не мешало им тогда говорить о женщинах, и циничные шуточки Эрнеста Пейерона вызывали у учителя истории глубокое отвращение.
Это происходило пятнадцатого августа, а теперь было двенадцатое сентября. Сколько всего случилось за этот недолгий срок. Просто невероятно. Пьеру вспомнились дни размолвки между двумя семьями, встреча с Бланш в парке и завязавшийся роман… кровать под балдахином, гора, часовня в лесу, мечта, едва расцветшая и вдруг унесённая бурей… Странная роль, которую во всём этом сыграла мать Полетты…
Вдруг в мир его мыслей ворвался аббат Петьо. Долговязому священнику Пьер Меркадье казался чем-то вроде хищного зверя, разгуливавшего на свободе. С хищным зверем нельзя заводить разговоров. Разве только при некоторой невинности души. Аббат Петьо смутно чувствовал, что в голове у родственника его преосвященства бродят такие мысли, от которых вчуже становится жутко, но именно поэтому его и влекло к грешнику. Будь Пьер Меркадье такого же высокого роста, как и сам Петьо, вряд ли аббат решился бы с ним заговорить. Разница в росте действовала на него успокоительно. Разговор был самый пустячный, мало соответствовавший озабоченному виду аббата. Особым своим чутьём он открыл, что Пьер Меркадье — слуга дьявола и гнездилище греха, творившегося в замке. Аббат с удовольствием занялся бы изгнанием из него бесов. Однако ему пришлось, скрепя сердце, предоставить его попечению архиепископа Трапезундского, возвратившегося пешком из Бюлоза, где он отслужил мессу, а потом довольно долго пробыл в доме приходского священника, который хотел воспользоваться его посещением и открыть ему сердце, ибо его вдруг стали терзать сомнения по поводу непорочного зачатия. Его преосвященство успокоил это мятущееся сердце. Он возвратился домой довольный собою, но голодный.
— А теперь уже поздно перекусить что-нибудь, — скоро завтрак подадут. Испорчу себе аппетит. Да и похоже будет на чревоугодие…
— Полноте, что вы! — сказал Пьер. — Я сейчас велю подать вам чашку шоколада и тартинок с маслом.
Когда гость принялся закусывать, Пьер хотел было уйти, но епископ удержал его:
— Кузен, мне надо с вами поговорить…
Ну вот! Пьер уже целые сутки чувствовал, что надвигается объяснение. Видно, его не избежать…
— Дорогой мой, — сказал епископ Трапезундский, обмакивая в шоколад ломтик хлеба с маслом, — я теперь не могу вмешиваться в то, что меня не касается. Живите вы все, как вам хочется, моё дело сторона. Но мы с вами встретились здесь в тяжёлые дни… Не перебивайте меня… Я не слепой и не так уж глуп, чтобы не понимать некоторых вещей. Я говорю не о кончине моей дорогой родственницы, упокой господи её душу. Правда, её смерть и мысли, которые она вызывает, отнюдь не могут внести успокоение в смятенное сердце… Я же вас просил не перебивать меня… Ну какая вам нужда лгать мне? Я в общих чертах знаю, что здесь происходило за последний месяц… Милая Полетта мне говорила.
Ага, вот оно что! Вот источник проповеди. Полетта исповедалась епископу, и теперь он выступает в качестве посредника. Ну уж нет, извините…
— Мне очень жаль, ваше преосвященство, однако я должен прервать этот разговор. Я нисколько не сомневаюсь в ваших благих намерениях, но вы зря теряете время…
— Ради важной цели мне не жаль потерять время. Кстати сказать, вы ошибаетесь…
— Нет, не ошибаюсь. Но я считаю излишним чьё бы то ни было посредничество между Полеттой и мною. И вообще, надеюсь вы не обидитесь, но, как известно, я человек неверующий, и мне неприятно вмешательство священника в наши семейные дела…
— Та-та-та, кузен, не горячитесь! Вы именно ошибаетесь: Полетта вовсе не просила меня поговорить с вами. Бедная девочка! Она в заблуждении, и я даже не пытался рассеять его. Сказать ей правду… Нет, я полагаю, что не следует открывать ей глаза, особенно теперь, когда она потрясена смертью матери, ведь это для неё такой удар. В час смятения душевного она может придать всему чрезмерно большое значение…
— К чему вы клоните?
— А вот к чему: именно оттого, что я не хотел открыть глаза Полетте, а сам я не слепой, я счёл своим долгом перед богом, или, если угодно, перед своей совестью, поговорить с вами…