— Пожалуйста. Но я вас не понимаю…
— Послушайте, не нужно быть большим мудрецом, чтобы угадать, что священные узы, соединяющие вас с вашей супругой, ныне уже не так крепки, как прежде, иначе были бы совершенно непонятны развернувшиеся здесь события… Не обижайтесь, пожалуйста! И кухарка знает, и вся деревня знает. Простите меня за откровенность, но она избавляет нас от лишних слов. Господи боже мой, какой беспорядочной жизнью вы живёте, сын мой, но я и не подумал бы говорить с вами об этом, если бы с болью душевной не видел, что вы страдаете, и страдаете из-за своих страстей. Не отрицайте. Ваше лицо, ваше поведение, ваш голос выдают вас… Вам кажется, что вы умеете лгать, притворяться, и, может быть, вам действительно удаётся обманывать окружающих. Но свежего человека вам не провести. Я-то уж не поверю, что вы, как это воображает Полетта, оплакиваете бедную госпожу д’Амберьо. Полноте! Вы влюблены, влюблены до безумия, и вы несчастны. Это ведь в глаза бросается. Тише, тише! Ну, для чего вам отпираться? Без сомнения, вы по-рыцарски желаете сохранить тайну ради этой… Но вы плохо храните свои тайны… Да и она тоже. Впрочем, я же не добиваюсь от вас признания, и разговор наш останется, конечно, между нами. Я читаю в вашем сердце… Какое там опустошение в столь краткий срок! Вы жили более или менее спокойно… Нельзя же надеяться, что супруги всю жизнь будут пылать страстью первых лет. Чувства человеческие увядают. Но ведь вы достигли, в общем, душевного равновесия… И вдруг вы приезжаете сюда… Вы встретили её… Мне не трудно представить себе, что вы увлеклись, обстоятельства так сложились и как будто даже извиняли вас… Ах, сын мой, я не стану говорить вам, какой грех вы совершили… Может быть, Полетта не такая уж безупречная жена… Да и всё это смятение чувств не настолько чуждо мне, чтобы я не распознал в той бессмысленной надежде, которую человек в некий роковой день возлагает на земную любовь, бесконечную, вечно томящую нас духовную жажду — одну из форм веры христианской.
— Ваше преосвященство, прошу вас… Не знаю, право, что вам показалось…
— Не лгите, кузен. К чему? Ведь я всё знаю… Ещё раз говорю, вам не придётся просить меня соблюсти тайну. И поймите вы: то, что преступно в глазах света, для старика, который всем этим пожертвовал, имеет смысл вам неведомый… Говорю я не в суд и не в осуждение… Люди непрестанно стремятся к счастью, всё ждут, всё надеются: вот придёт счастье, и оттого-то они так несчастны. Это ведь в природе человеческой. И вы тоже не избежали сей беды. Мне понятно, какую драму вы переживаете… Я мог бы промолчать. Могу и сейчас умолкнуть… Но, по-моему, это будет просто бесчеловечно…
— Ваше преосвященство, опасно будить лунатиков.
— Но вы уже пробудились, дитя моё. Ужасное пробуждение. Не бойтесь, я не стану вас попрекать. Когда врач осматривает рану, он не бранит человека, нечаянно нанёсшего её себе, а старается как можно лучше наложить повязку. Вы взлелеяли безумную мечту. Говорю вам, я понимаю, сколько в такой мечте высоких, благородных чувств… тогда как то, что обычно называют долгом… Да, я могу это понять… Всё начать заново… Какое мужество! А только были бы вы готовы разрушить… всё разрушить?
— Полетта…
— Совсем не о Полетте речь! Вы всё ещё видите во мне защитника вашей жены. Это глупо, это почти оскорбительно!
У прелата, видимо, в запальчивости вырвались эти слова. Наступило молчание. Пьер задумался, потом тихо произнёс, как будто говорил сам с собой.
— Разрушить… Да, мне кажется, ничто бы меня не остановило, я всё бы мог разрушить…
— Всё? Разрушили бы семейный очаг!.. Оставили бы жену, бросили детей… Да? Не знаю, право, как в глубине души я должен отнестись к такому чувству, с ужасом или с восхищением. Странные речи в устах священнослужителя, правда? А вот я именно так думаю, что поделаешь… Значит, вы похитили бы её у мужа, вырвали бы эту женщину из её круга, отняли бы мать у дочери? Да, разумеется. А дальше что бы вы стали с ней делать? Вы представляете себе, как бы она стала жить с вами в маленьком провинциальном городке, в учительской среде.
— Я бросил бы учительствовать.
— И куда бы уехали? Чем стали бы заниматься? С кем общались бы? А вы вполне уверены, что могли бы своей любовью заполнить её жизнь и что она заполнила бы вашу жизнь? Вы не приняли в расчёт слабостей человеческих. И силу материнской любви — а это крепкие узы…
— Она вам это говорила?
— Да, мы беседовали с ней. Видите, как можно ошибиться. Вы воображали, что меня подослала Полетта. А меня просила поговорить с вами мадам Пейерон… Вы поражены, да? Ведь она не ходит в церковь. Но что это доказывает? Наступает такая минута, когда женщине нужно открыть своё сердце… а мы носим сутану, — это всё-таки внушает уважение неверующим.