И вдруг холодная злоба охватила его при мысли о той лжи, которую он распознал, лжи, на которой основана вся жизнь людей. Вот что понадобилось прикрывать правилами морали, вот почему и создана мораль! Чувства — это банковые билеты в отношениях между людьми. Выпускают их, выпускают без конца, сколько может выдержать станок. В конце концов эти кредитки представляют собой лишь фиктивные деньги. А в жизни люди всё пускают в ход эти ассигнации. «Ах, чёрт, как подумаешь о Полетте, тошно становится. Живём вместе лишь потому, что когда-то совершили ошибку. Воображали, что любим друг друга. А любил только я один. Она — нет. Но она научилась притворяться. И сохраняет крепкие позиции. Предъявляет векселя. Уплати за любовь, которой у неё никогда и не было. За самозабвенную страсть, ей неведомую. Шантаж подкрепляется наличием детей. Ты дал им жизнь, значит стал узником тех, кого породил, то есть узником их матери. Так уж устроено общество. Оно тебя судит, выносит тебе приговор. Пожизненное заключение. Ты конченный человек, бедняга. Будто попался в руки лесным разбойникам».
И вдруг ему стало смешно, вспомнилась великая дочерняя любовь Полетты, знать ничего не желавшей о существовании брата, требовавшей, чтобы его не допускали на похороны матери. А в действительности она не хотела делить с ним наследство, оставшееся от умершей. Наследство! Вот о чём она подумала сразу же, когда заливалась слезами у трупа матери, выказывала такое отчаяние. А какое там наследство! Всем известно, что у покойницы было самое ничтожное состояние, да и то она поместила в пожизненную ренту. Но, видите ли, остались всякие китайские безделушки, фарфоровые чашки, пианино мартеновского лака. И из-за этого-то любящая дочь оскалила клыки и зарычала, как собачонка, ухватившая кость. Кстати сказать, Блез, хоть он и богема и большой барин, а всё-таки сказал, что он не прочь взять кое-какие вещицы, дорогие ему по воспоминаниям детства. Удивительное дело, выбрал самые ценные штучки. Ведь он художник, правда? Понимает толк в произведениях искусства. Это оказалось сильнее его.
Пьер чертыхнулся. Из-под ног его прыгнул и помчался кролик. Феррагюс! Фу ты! Куда он девался, проклятый пёс?! A-а, вот он где! Встретил другую собаку, помоложе. Ишь как вьются друг подле друга, обнюхиваются. Феррагюс! Так… Вслед за встреченной собакой показался хозяин, снимает фуражку, машет ружьём. Кто это? A-а, прекрасно, кузен Гаэтан, старший из братьев Шандаржан.
Ну уж этот господин отнюдь не может служить опровержением теории Пьера. Мать его, уроженка Кёльна, дочь банкира Мангеймера, а сам он женат на американке, — конечно, американкой её называют только из вежливости. Что ж, тут по крайней мере всё откровенно. Он такой же, как его милые братцы, только не считает нужным скрытничать. А ведь я, кажется, забрался во владения этого гуся лапчатого. Замок Шандаржан, должно быть, вон там за этой блёклой листвой. Э-э, нет, ещё далеко до него. Надо сперва подняться на гребень холма, а потом будет спуск через поля, засеянные сурепкой. А ведь не увильнёшь от него, придётся разговаривать. Удивительно, до чего люди любят говорить. Случайно встретишь субъекта, с которым никогда не видишься, с которым тебе, кажется, и не о чем толковать, и вдруг, пожалуйте…
— Гей, гей, кузен! Гей, гей! Здравствуйте!
Ну что это за дурацкая и противная манера окликать и останавливать людей! И ведь никак не ускользнёшь. Минут десять, не меньше, уйдёт на глупую болтовню. Хоть бы у него выпить что-нибудь было.
Гаэтан подходил всё ближе, впереди бежали обе собаки.
— Здравствуйте, кузен. Как поохотились?
— Убил перепёлку. За неимением гербовых пишем на простых.
— A-а! Как дела в Сентвиле? Конечно, я понимаю… У вас большая утрата. Полетта понемногу приходит в себя? Приходит, разумеется… Я хочу сказать… Превосходная женщина была покойная тётушка. Правда, человек старого закала… А что вы намерены делать с её парижской квартирой? Ещё не думали? Может быть, нам для Норбера снять её?.. В качестве холостяцкой квартиры она не очень подходит, но именно поэтому… Даже лучше принимать в ней светских дам. Мальчишка — большой донжуан. На этот раз, кажется, связь у него удачная… С кем? Не скажу, кузен, не спрашивайте. Впрочем, вы, вероятно, и сами догадываетесь. Но я ничего не сказал, ни единого слова. Да он и не поверяет мне свои тайны…
Гаэтан выше Норбера, сложён крепче, но такой же смуглый и черноволосый (из всех Шандаржанов у одной лишь Луизы, школьной подруги Полетты, рыжие волосы). Довольно толстый, плечи покатые, одутловатое лицо, нос вороньим клювом, длиннейшие ресницы. Усы довольно длинные и закручены колечками. Тёмные глаза, — один побольше, другой поменьше. В жакете из шерстяной материи в коричневую клетку, в охотничьем белом галстуке, в сборчатых брюках, заправленных в высокие сапоги, он походил на укротителя тигров; во всём его облике сочетались черты брессанской аристократии и азиатских купцов. Даже в открытом поле он был одет умопомрачительно, как настоящий денди. Он очень следил за собой. Он знал, что при малейшей небрежности такой жгучий брюнет, как он, будет казаться неряхой… Похваставшись удачей Норбера, он заговорил о детях. Этим летом Жанна ещё не гостила в Шандаржане. Может быть, папа и мама отпустят её туда ненадолго, ребёнку не подходит атмосфера скорби…