— Как поживает ваш Ги? — спросил Пьер, чтобы сказать что-нибудь. Ги был сын Гаэтана, немножко младше Паскаля Меркадье. Ах, вот угораздило спросить!
— Ги? Да, да. Как раз о нём я и хотел поговорить.
«Ну вот, разговаривать о его сыночке! Может быть, ещё и о папе римском? Очень мне нужен ваш милый Ги. Чёртова семейка!»
— Я хотел посоветоваться с вами, поскольку вы преподаёте в лицее. Дело вот в чём. Вы ведь знаете, Ги учится в коллеже Станислава… И я всё думаю… Не принесёт ли ему вреда… Какая там обстановка в казённых лицеях, а? Вам это, конечно, хорошо известно. Своего сына вы почему-то не отдали в лицей… Значит, там плохо?
Пьер объяснил, что отдать Паскаля в лицей не захотела мать. А там нисколько не хуже, чем в частных школах. Кстати сказать, Паскаль перешёл в пятый класс и с начала учебного года он поступит в лицей. Это вопрос решённый.
— Вы же понимаете, он уже не приготовишка, которого можно без опаски препоручить долгополым. Да и для меня лично это становится всё более неудобным. Недавно директор опять отчитал меня… Полетта немножко посердилась, покричала, но только так, для проформы. В сущности, ей всё равно, где будет учиться Паскаль. Да и мне тоже. Если бы не начальство, я бы оставил его у попов. Чем это может ему повредить? Но раз ко мне пристают…
— Понимаю, понимаю. Удивительно, почему это люди вмешиваются в чужие дела. Вот и у меня… Если я отдам Ги в лицей, в нашем кругу поднимут крик…
— Ну, так не отдавайте его в лицей!
— Не отдавать? Но я ещё не всё сказал вам… Может быть, у вас в провинции дело обстоит иначе, но в Париже… Вы не замечали? Правда, в отношении Паскаля такой вопрос не может стоять… Но, знаете ли, мальчики, его товарищи, да и он сам…
— Что?
— По-моему, это ужасно, когда детям приходится страдать за родителей. А по-вашему?
— Разумеется, ужасно. Но в чём дело?
— Ах да, верно. Вам непонятно, о чём я говорю… Видите ли, как там у Паскаля в коллеже, это мне не очень интересно… А вот у вас, в лицее, вы ничего не замечали? Ну, словом, еврейский вопрос… Говорят о нём? Как это гадко, даже дети заражены. Но что поделаешь! И притом надо признаться, есть такие несимпатичные евреи. — И Гаэтан Шандаржан глубоко вздохнул. — Представьте себе, нашего Ги… товарищи дразнят, называют жидёнком. Мальчика из рода Шандаржанов! Никакого уважения к древнему имени. Никогда бы я не подумал… А в вашем лицее возможно что-либо подобное? Мне говорили, что нет.
— Не думаю… Никогда не слышал ничего такого.
— Ах, просто гора с плеч! Подумайте, ведь Ги совсем ещё ребёнок. Мы его крестили, он понятия не имеет. А разве мы несём ответственность?.. Ах, это дело Дрейфуса! Между нами говоря, сколько из-за него неприятностей…
И этот туда же! Причитаниям и жалобам не было конца. Гаэтан де Шандаржан готов был пойти на что угодно, лишь бы не слышать больше разговоров о евреях, не думать больше, что в его жилах течёт еврейская кровь, которая служит ему помехой в «Жокей-клубе» и из-за которой начали травить его сына. Он совсем не солидарен с такими людьми, ну нисколько! Пьеру это было понятно. Пожалуй, его немного коробило, что кузен Гаэтан так поносит своих соплеменников по материнской линии. Нет такта у человека. Однако душевный покой важнее всего! Имеет право Гаэтан на душевный покой или нет? И вполне понятно, что он сердится на тех, кто шушукается на его счёт, когда он проходит по залам «Картофельного клуба», и на тех, кто кричал его сыну: «Обрезанный!», что было совершеннейшей неправдой.
Положительно, еврейский вопрос стал злобой дня. Пьера это очень удивило. Да ну их! В конце концов его это нисколько не касается. Пусть Гаэтан отдаст сына в лицей, только и всего. Свет не перевернётся из-за всех этих историй.
— Уверяю вас, — распинался Гаэтан, — я в глубине души понимаю антисемитов, и с моей стороны это, право, не пустые слова! Евреи просто ужасны! И какие нахалы! Заполонили банки, университеты. Пролезли всюду. Полнейшее отсутствие скромности. Можно подумать, что они добиваются торжества своего талмуда. Самый ненавистный для меня тип евреев — это интеллигенты. Возомнили себя пророками. Как только началось дело Дрейфуса, они повыскакивали из всех углов. Всех поучают. Совсем позабыли о веках рабства и распоясались теперь, в век свободы… Читают нам наставления, забыв о том, что они для нас чужаки, чужестранцы. Когда приходишь в гости, не говоришь хозяевам, что у их матери прыщ на носу… A y этих евреев никакой деликатности. Им бы следовало принимать всё французское таким, как оно есть, считаться с нашими традициями, с нашим прошлым… Так нет же! Они желают во всём верховодить, всё переделать по-своему. Неучи!