— Ты лжёшь!
— Молчите, Пьер! Не надо портить самое лучшее, что есть у нас. Зачем терзать друг друга? Зачем…
— Не бойся, Бланш, всё кончено. Ты убила любовь в моём сердце. Я теперь смотрю на тебя точно на какую-то другую женщину… Я больше не верю в нелепую свою мечту. Нет, не мечта была нелепой, а нелепо было верить, что она может осуществиться…
— Пьер, почему столько горечи? Мне хочется, чтобы воспоминание о днях нашей любви осталось нашей с тобой тайной, прекрасной тайной…
— Ах, да, главное — тайна. Ну, тут уж тебе нечего бояться, я не из болтливых. Можешь по ночам спать спокойно.
— Перестаньте, Пьер.
— Что ещё? Я, значит, должен помочь тебе выдумать слащавую сказку, на потребу тебе смастерить этакий дешёвенький сувенирчик, вроде коробочки, оклеенной ракушками…
Он почувствовал в темноте, что она сделала резкое движение. Хочет убежать? Красная точка прорезала темноту крутым зигзагом. Нет, не убежала, стоит совсем близко. Взяла его за руку.
— Зачем нам мучить друг друга? — послышался её высокий певучий голос. — Разве нельзя хранить нетронутым сокровищем память о четырёх неделях…
— О четырёх неделях? Какой точный подсчёт!
— Дай я обопрусь на твою руку, — сказала она. Пьер не сразу заметил, что она заговорила с ним на ты.
Сначала они шли в темноте молча. Как старые супруги, в любви которых уже нет чувственности. А всё же… Она возобновила беседу, говорила просто и смущённо. Сказала, как ей грустно. Вскользь упомянула о Сюзанне.
— Опасность теперь уже совсем миновала?
В вопросе прозвучала отвратительная холодность. Он отгораживался от неё вежливостью. Оскорбительной вежливостью. Быть может, он чувствовал, что вот-вот вернётся прежнее, и боялся этого. Он не желал больше страдать. Каким он был глупцом, поверил, что эта женщина спасёт его от Полетты. Теперь, когда близится освобождение, когда ему стала так ясна вся ложь жизни, Бланш ему не нужна. Незачем менять одни цепи на другие, опутывать себя новой ложью. Скоро он вырвется на свободу!
— Послушай, Пьер, во всём виновата я одна… признаюсь… Не надо мне было… Вы, мужчины, — дело другое, для вас это естественно… Но я… Я должна была всё оборвать в первую же минуту… Но я не могла. Тоска заела. Если бы ты знал, какая пустота в жизни женщины! И вдруг захочется любовной песни… захочется, чтобы в душе что-то пело… чтоб больше ни о чём не думать… чтоб пришло такое, о чём сладко будет думать…
Пьер слушал её с ненавистью. Значит, он был для неё игрушкой.
Она говорила ещё долго. И странно действовали на него её слова: чувства его не изменились, а всё же её голос как-то обволакивал его, уносил куда-то вдаль, успокаивал… Они поднялись по дороге, вышли на террасу и, словно по безмолвному уговору, направились к той скамье, с которой открывался вид на долину, — к той самой скамье, где недавно Пьер сидел с епископом. Присев рядом с Бланш, Пьер сказал:
— Право, увидели бы нас, подумали бы: вот любовники… А ведь мне больше нечего тебе сказать. Я даже не понимаю, о чём можно с тобой говорить. Дядюшка вот целыми вечерами околачивается возле тебя — о чём вы с ним толкуете?
— Мосье де Сентвиль очень добр ко мне. Беседуя с ним, отдыхаешь душой. Уверяю тебя!
— Спасибо за такой отдых. О чём же вы с ним «беседуете»?
— Обо всём. О жизни… Он гораздо больше знает жизнь, чем это кажется.
— Да что ж он там знает? Любопытно!
— Ты несправедлив к нему. Жизнь он знает.
— Вот умора! Жизнь! Дядюшка знает жизнь!
— Ну, женщин, если тебе так больше нравится… Ты несправедлив к своему дяде. И не только в этом, кстати сказать.
— Что это значит?
— Да ничего… Только…
— Что «только»?
— Ты не рассердишься? Нет? Ну вот, мы очень много с ним говорили… Не думай, — не о нас с тобой…
— Да я уж подумал…
— Какой ты глупый! Нет, мы о нём самом говорили, о его жизни. Обо всём этом — о замке, о зиме. О старости. Ну, о его одиночестве… Мне хочется сказать тебе одну вещь. Можно?
— Пожалуйста.