— И да и нет, и да и нет… Поймите меня правильно: самым важным в вас, в вашей личности, я считал эту решимость порвать все путы… принять все последствия, какие это, по-моему, должно было повлечь за собой. Лишь бы вырваться на свободу… словом, неистовый индивидуализм, который, скажу вам по секрету, вызывает во мне уважение… А вы, я вижу, не совсем такой, как мне представлялось… менее отчуждённый, менее свободный. И вот я всё думал… Подождите, дайте досказать! Я всё думал: что это? С годами так получилось, в результате эволюции взглядов, возврата к прежнему? Или я ошибался, неверно определил самый характер разрыва?
— Я что-то не очень хорошо понимаю…
— Простите, это моя вина… Всё это так перемешалось с моими собственными мыслями, столько я обо всём этом думал и передумал… Вот так: я спрашивал себя, — а что если ваш разрыв с родными, в сущности говоря, — просто иллюзия… Не перебивайте! Я хочу сказать, что с ними лично вы порвали, но… Как бы это сказать, чтоб вас не задеть?
— Да валяйте, говорят вам!
— Ладно! Так ли уж велика разница между той жизнью, от которой вы отказались, и той, которую вы ведёте? Между семьёй, которую вы кормите на выручку от продажи своих картин и рисунков, и той семьёй, какую вы могли бы создать, подчинившись традициям ваших родных. Мне не хочется обижать вас, но…
— А вы меня и не обижаете. Я только думаю, что вы, и правда, навоображали обо мне лишнего. Я ушёл от своих родичей потому, что они глупцы и хотели, чтоб и я был таким же тупицей, — вот вам и всё. А живу я попросту. Работаю, как все люди, кормлю жену, злюсь, когда на дворе слякоть. Что тут худого?
— Ничего… Но это всё не то. Я воображал вас иным. Думал, что вы ушли ради чего-то иного… не для того, чтоб связать себя теми же путами, но только в сторонке… и подчиниться тому же порабощению… Я думал, вы ушли просто, чтобы уйти…
— Так ведь это не я, а Бодлер у вас в мыслях сидел: «Но истинные путники лишь те, кто вдаль уходит…» А я не путник, я такой гусь лапчатый, который не хочет притворяться, будто у него в голове ночной мрак, когда там светло… Только и всего. Уйти лишь бы уйти, — скажу вам на ушко, — ведь это то же, что болтать ради болтовни. Есть ещё один поэт, который сказал: «Бежать куда-то вдаль… бежать! — Я знаю, птицу опьяняет полёт под небесами. — Над пенной волною неведомых морей…» Только, знаете ли, мой поэт — преподаватель английского языка и продолжает учить ребят в школе… Кто же это «уходит»? Перемещаются люди, вот и всё. Вот есть у меня приятель… ну, один знакомый… художник. Он писал картины… всё о Бретани, а потом во всём разочаровался… Да и материально дела у него шли неважно… Он уехал на Таити. Подальше от цивилизации, от нашей эпохи и её уродств. Ладно. Я получаю от него письма. И в письмах он говорит только о местном жандарме. Бретонских картин больше не пишет, а пишет таитянские картины… Это, знаете, как с министерствами: спихнут министерство, а потом берут тех же самых людей, и всё идёт по-старому…
— Так вы ни во что не верите? И вы тоже?
— Как вы сказали, дорогой зять? «И вы тоже»? Интересно! — И Блез язвительно ухмыльнулся. — Ещё по кружке, а? Не хотите? Я умираю от жажды. Гарсон, кружку пива!
— Две кружки.
— A-а, прекрасно. Вы человек сговорчивый. Две кружки! Так о чём я говорил? Вы ошибаетесь. Я верю во многое, у меня уйма всяких верований, больших и маленьких. Я не герой, я простой смертный, усердный работяга… Вы огорчены? Ничего не поделаешь. Я, например, верю в искусство, — хотя это и преглупо звучит, верю в красоту и во всякие фантазии… ради них я готов пойти на гибель не хуже тех, кто верит в Эльзас-Лотарингию… Я верю, что когда-нибудь люди станут лучше… Я этого не увижу… Но ради этого работаю — по-своему стараюсь помочь… Вношу мысль в своё ремесло, стараюсь писать правду жизни, а не только ляпать краски на полотно, лишь бы замазать пустое место, потому что такому художнику и сказать-то нечего. Стараюсь писать добросовестно, без кривляний, — знаете, так, чтобы можно было, посмотревши на свою картину, сказать себе: «Это, может и не гениально, но сделано здорово. Пусть какой-нибудь желторотый птенец попробует так написать… Не получится». Нет, что вы, я сам заплачу… ведь это я вас пригласил! Ну, по крайней мере, на половинных началах! Пожалуйста, я настаиваю…
И они распростились.
Боги падают с пьедесталов.
LVI
— Ты даже не спросил, что сказала мадам Пейерон по поводу твоего внезапного отъезда. Тебе неинтересно? Нет? Какими глазами мне пришлось смотреть на неё! Вдруг куда-то умчался, оставил жену одну с детьми… Тебе наплевать? Ну, разумеется, наплевать. Я так и знала. Но, право, это свыше моих сил. За четырнадцать лет нашей с тобой жизни пора бы уж мне привыкнуть, а я всё ещё изумляюсь… Что ты говоришь? Ну, конечно, ты был такой с первого же дня… Сначала я не понимала, какой ты эгоист, какой ты чудовищный эгоист! Ах, сколько я слёз пролила украдкой!..