Всё это Полетта говорила в столовой, проверяя, как накрыт стол. К завтраку был приглашён директор лицея. И его супруга. И супрефект — в единственном числе: жена его гостила у матери в Бретани. Полетта, одетая в голубое матине, подняла прядь волос, падавшую ей на глаза, и приколола шпилькой.
Нет, Пьер не задавался вопросом, что могла подумать об его отъезде Бланш Пейерон, ибо ни разу не вспомнил о ней. Да и пусть она думает, что ей угодно.
Жизнь вошла в прежнее русло, как будто и не было никогда ни Бланш Пейерон, ни огромной кровати с витыми колонками, ни сарая позади часовни на горе, как будто не было ни мечтаний, ни вздохов, ни поцелуев. Жизнь, разделённая на одинаковые дни, словно разрезанная на ломтики: утром треск будильника, потом душ, растирание волосяной перчаткой, несколько гимнастических упражнений, лёгкий завтрак, потом взглянуть в окно, не идёт ли дождь, потом улица, лицей, коллеги-учителя, школьный двор, класс. Эти несносные мальчишки… «Господа, я хотел бы обратить особое ваше внимание на то, что произошло в ту историческую ночь, которая носит название „Ночь четвёртого августа“… Во всей мировой истории вы не найдёте подобного момента… Как могло случиться, что в каком-то опьянении, утратив сознание собственных интересов, священники и дворяне в эту ночь отказались от своих привилегий? Ещё долго история бессильна будет объяснить их непостижимое великодушие…»
Паскаль и в самом деле перешёл в лицей. Ему исполнилось двенадцать лет. Он как-то сразу вырос — это было очень заметно по его костюмам, и об этом постоянно разглагольствовала его мать. Для него с переходом в лицей жизнь круто переменилась. Лицей — это и означало как будто, что играм пришёл конец, и вместе с тем, как раз тут, видимо, и начиналась сложная, чрезвычайно серьёзная игра, правила которой не очень-то были ему известны. Он чувствовал, что его толкают, тянут, обгоняют, и ему было боязно — вдруг он окажется не на высоте положения и товарищи поднимут на смех новичка-дурачка. А товарищей было много… В его классе двадцать три человека, на большой перемене во двор высыпала целая толпа… кругом мелькало столько незнакомых лиц, которых ему всё не удавалось запомнить, и столько было больших мальчиков, почти уже взрослых, в длинных брюках. И все грубые, невероятно грубые. В первые дни их жаргон и повадки потрясли Паскаля до такой степени, что он тотчас с лихорадочной поспешностью принялся им подражать, остро ощущая при этом жгучее чувство греховности.
В его классе учился сын супрефекта Турмеш и один из сыновей владельца крупной кондитерской фабрики, где делали вкуснейшие вафли, — у обоих карманы полны были денег. Учились тут и довольно бедные мальчики, которые отсутствие у них денег возмещали силой крепких кулаков, — как, например, Редельсбергер, — его родители держали маленькую скобяную лавочку; у него уже пробивались рыжие усы и бакенбарды; ещё учились братья Тэррас, старший из них — второгодник — остался по болезни; ему уже было почти четырнадцать лет. Всеобщим посмешищем был сын богатого мясника с Новой улицы, безобразный подросток, уже с растительностью на лице, с вытаращенными глазами и полуоткрытым ртом, с густой чёрной шевелюрой, начинавшейся чуть ли не от переносицы; он выглядел ужасным дураком, особенно когда стоял у доски, переминаясь с ноги на ногу. И какой же он был неудачник! Вот уж кому не повезло! Единственный еврей во всём лицее, да ещё по фамилии Дрейфус. Как его изводили из-за этого! Он всех умолял называть его Шарлем, потому, что стыдился своей фамилии. Кстати сказать, его родители были антидрейфусары. Но учителей-то он умолить не мог: раз ты Дрейфус, Дрейфусом и называйся. «Дрейфус, встаньте, отвечайте урок!» Паскаль его не выносил. У этого Шарля был ужасно противный голос. Да ещё он всё пытался отпускать шуточки, чтобы расположить к себе товарищей, а шуточки получались совсем не смешные. В играх, разумеется, все сообща мучили его, и делали это очень умело.
Усвоить лицейский жаргон оказалось, однако, не так-то просто. Жаргон был ухарский и непристойный. Такой же пакостный, как те рисунки, которые передавали друг другу под партами, их точность, усугублявшаяся неумелостью художника, могла смутить кого угодно. Паскаль со стыдом вспоминал свои наивные разговоры с Леве-Дюгескленом. Теперь он не виделся больше со своим другом. Со своим лучшим другом. Что же, ведь Леве остался в школе иезуитов, а значит… Теперь между ними выросла стена. Паскаль уже начинал чувствовать приближение переломного возраста. Столько ощущений волновало его, и ему хотелось покончить раз и навсегда с прежними авторитетами. Он уже сознавал свою недавнюю наивность. Ему вспоминалась Сюзанна, Ивонна, сеновал в Сентвиле, и то, что тогда им казалось преступным, теперь он считал таким невинным. Кончены эти ребячества. Но его воображение пока ещё молчало, грубостью и развязностью он прикрывал своё смущение и неведение. Ведь он был ещё двенадцатилетним мальчиком. Вдруг он стал дичиться взрослых. Теперь он уже не мог бы так разговаривать с молодой дамой, как разговаривал несколько недель назад с Бланш. Зато с какой яростью испуганного зверька он набрасывался на своих товарищей. Он теперь научился и любил драться. Ему хотелось быть сильнее всех.