И потом этот бал в лицее Карла Великого… Мысль о нём неотвязно преследовала Паскаля, потому что долговязый Потера́, который всегда шёл первым по математике, сказал ему, что ещё никогда новичок не попадал на вечер в лицей Карла Великого: чтобы получить приглашение, надо занять первое место по какому-нибудь предмету, и неужели Меркадье воображает, что он ухитрится до января месяца занять в чём-нибудь первое место?
Презрение сотоварищей и притом презрение неистребимое — вот ещё одно открытие, помимо похабных разговоров, сделанное Паскалем в начале его пребывания в лицее. Он всё не мог приноровиться к новой обстановке и даже во сне видел своих однокашников. Он чувствовал себя ничтожеством, а хотел стать некоей величиной. Честолюбие, рождающее государственных деятелей и мошенников, у него выражалось в страстном желании быть первым по французскому языку и лучше всех в классе писать сочинения.
Иногда он сталкивался во дворе с отцом. Для обоих встречи были стеснительны. Обычно Меркадье-старший и Меркадье-младший обменивались рукопожатием. Как добрые знакомые. А на самом деле избегали друг друга. Никогда они не бывали вместе, не разговаривали. Впервые, и притом без всякого удовольствия, Пьер заметил, что у этого мальчишки, который стал учеником его лицея, одним из надоедливых школяров, вечно раздражавших учителя Меркадье, есть какая-то своя жизнь. Паскалю же казалось, что он теперь постоянно вторгается в ту область отцовской жизни, которая принадлежит только отцу, ибо его жена и дети до сих пор не имели туда доступа. А поэтому со стороны его, Паскаля, чудовищная неделикатность одно уж то, что он находится тут. По безмолвному соглашению они были вежливы друг с другом, но пропасть между ними всё углублялась.
Впрочем, Пьеру было не до сына. Тянуть по-прежнему лямку оказалось ещё труднее, чем он думал! В доме всё опротивело, в лицее всё осточертело. Возвратившись из Парижа, он сразу же перечёл свои заметки, свою работу о Джоне Ло. Десять раз он за неё принимался и десять раз бросал. Любопытно, что ничего у него не выходит с этой книжицей. Да и какая же это книжица? Просто груда исписанных листков. Некоторые части разработаны методически, а потом — полный хаос. Какие-то случайные мысли, рассуждения, не имеющие ничего общего с историческим исследованием, всё перемешано с его собственной жизнью и отражает вопросы, касающиеся его самого, а вовсе не рисует эпоху регентства и историю «Банка обеих Индий». Пьер ясно видел, что в этой работе у него царит хаос, сумбур, что всю её надо переделать, перестроить, одно выбросить, другое срезать, третье развить. Да всё равно и тогда не выйдет из неё серьёзного научного труда, а для литературного очерка историческая часть слишком суха и бесцветна. Но сколько же тут материала! Словно в заброшенном древнем городе, хотя бы в Помпее, где найдёшь то какие-то неизвестные предметы обихода, то рисунки и надписи на стенах, то фундаменты совершенно разрушенных домов, похожие на архитектурные чертежи. Надо бы кинуть всю дребедень в печку, приняться за что-нибудь другое. А всё-таки от времени до времени, когда дела не клеились, Пьер добавлял к написанному ещё страничку-другую, набрасывал заметки по поводу какой-нибудь фразы из мемуаров Сен-Симона, осветившей кусочек тогдашней жизни, или записывал в телеграфном стиле не идущие к делу мысли, например: «Интересно, что́ Ло думал о женщинах и о продажной любви… Глубокие изменения в проституции с введением банковых билетов: менее оскорбительно, более обыденно, чем луидоры…» Бесспорно, подобные соображения были совершенно неуместны в работе учителя истории господина Меркадье, которого почтили своим вниманием солидные журналы, напечатав несколько лет тому назад отрывки из незаконченной его монографии.