— Что ж, вас четверо?.. Вот и прекрасно! Вы вполне можете обойтись и без меня.
Жофре подался вперёд, ближе к свету, и, подняв палец, проговорил задумчиво:
— Погодите, дорогой Робинель, дайте я скажу, а то вы всегда как паровой котёл, который того и гляди взорвётся… Убедить надо, убедить человека. Меркадье, дорогой друг, я не могу поверить, что вы антисемит…
— Я антисемит? Вот так отмочили! Послушайте, Мейер, они говорят, что я антисемит! Да ответьте же им… Растолкуйте… Кто у вас друг в этом городе?.. Кто вас принимает в своём доме? Вот эти господа? Ничего подобного! А у меня в доме вы бываете ежедневно. Ну? Разве я лгу? Вы же видите, господа, Мейер сам это признаёт. Докажите мне, что вы в своей повседневной жизни делаете для евреев что-нибудь хорошее, и тогда можете считать меня антисемитом… Но сначала докажите. Я — и вдруг антисемит! Нет, это уж слишком!
— Жофре, ваша дипломатия успеха не имела, — сказал Робинель. — Позвольте уж я сам объясню…
— Не препирайтесь. Я, кажется, понял вас… понял. (И Меркадье тихонько хихикнул.) Я всё изложу вкратце. За неделю у Мейера три раза выбивали окна. Его оскорбляли и на улице, и в лицее, угрожали ему смертью, и… Кто его травил, об этом сейчас говорить не будем, но травля налицо. И вот, чтобы положить ей конец, четверо учителей, не считая Мейера, из самых лучших побуждений решили, что случай этот затрагивает всю нашу корпорацию, и намереваются поставить свои подписи под коллективным протестом, который они желают подать директору лицея, а также направить его в министерство и опубликовать в печати. Правильно я говорю?
— Да, но…
— Что именно вы намереваетесь заявить в этом протесте, мне не совсем ясно, да это меня и не смутило бы. Но самый принцип… Принцип! Декларация такого рода — опасный прецедент… Придётся на каждом шагу выступать с публичными протестами… В наше время люди слишком переоценивают значение своих подписей и своего престижа… Не мешает быть поскромнее. Мы ведь всего-навсего преподаватели средней школы. Какой вес имеют наши имена? Никакого. Каждый из нас в отдельности, основываясь на своём маленьком звании, может претендовать на известный авторитет в глазах… ну, скажем, начальника полицейского участка своего квартала, это ещё туда-сюда. Но ведь вы желаете создать некий синдикат, картель! А я прекрасно вижу опасность таких коалиций, которые черпают свой сомнительный авторитет не в индивидуальной ценности человека, а в количестве объединившихся субъектов… Мы с вами чиновники…
Тут Робинеля опять взорвало.
— Вот оно! Чиновники! Теперь всё ясно. Страх вас одолевает, Меркадье! Боитесь место потерять! Карьеру испортить!
Ну уж это было чересчур несправедливо. Пьер возвёл глаза к небу, потом обратил их на своего багрового от негодования коллегу, и, как всегда, взгляд его говорил, что совесть у него чиста и спокойна.
— Если б я захотел, Робинель, как бы я сконфузил вас!.. Вам было бы очень стыдно за то, что вы сейчас сказали… Да ещё в этот день, в эту минуту… Но я отбрасываю аргументы, которые мне очень легко было бы представить… Постыдились бы вы приписывать мне такие низкие чувства!!
Тут вмешался глубоко взволнованный Мейер:
— Нет, нет, Меркадье, никто вас не подозревает, я вас прекрасно знаю. Робинель — добрая душа, но ужасно вспыльчивый, он сказал не подумавши…
Робинель пробурчал что-то невнятное, а Жофре пошевелил отсутствующими бровями. Меркадье жестом показал, что он выше оскорблений, и продолжал свою речь:
— Дорогой Мейер, дорогие коллеги… неужели вы не видите, что своим выступлением вы превратите частный случай, конечно, достойный всяческого осуждения, в дело государственной важности, в пример… в орудие борьбы против антисемитизма, а делать это чрезвычайно неудобно и даже опасно… во всяком случае, опасно для Мейера: раз вы воспользуетесь его именем как знаменем, его враги ожесточатся, и у нас появится «дело Мейера»… Вообще, надо сказать, что, признавая существование у нас антисемитизма, нападая на антисемитизм, мы лишь подогреваем его. Гораздо лучше будет игнорировать его, не давать ему пищи… Ах, друзья мои, как вы неосторожны!
Мейер с беспокойством посмотрел на Меркадье, потом на обоих своих коллег. Жофре раздумчиво покачал головой. Робинель пробормотал что-то невнятное. Мейер прижал руку к груди, сердце его бешено колотилось. Боже мой, Меркадье прав, устами его глаголет само благоразумие. Какую оплошность они чуть было не совершили! Пьер старательно развивал свою мысль:
— Я признаю, конечно, что для таких людей, как мы с вами, людей, деятельность которых ограничена узкими рамками их специальности, очень соблазнительна возможность вдруг броситься в волны политики, познать её бури… тем более, что в данном случае нас толкает на это наше сердце, наша гуманность… Вступить на такой путь очень легко, но ведь сама профессия педагога обязывает нас выработать в себе выдержку и относиться ко всему строго критически… Область политики чрезвычайно сложна, нам там совсем не место… И разрешите мне говорить с вами как историку, — да, господа, как историку! Разве изучение истории не показывает нам, каким ужасным заблуждениям подвержено общественное мнение, как ошибочно судят современники о том или ином событии. Разве история не учит нас осторожности? И как историк я обязан руководствоваться в своих действиях строго научными суждениями, хотя очень многое, и, в частности, моя личная дружба с Мейером, могло бы помешать этой объективности… Нет, и ещё раз нет! В нашей профессии есть своя иерархия, и ей следует подчиняться… есть министр… есть правительство. Да в конце концов есть у нас правительство, или у нас его нет? Куда вас сейчас хотят завлечь, это совершенно ясно: кое-кто желает оказать давление на правительство в связи с делом Дрейфуса, которое сплошь и рядом не ради сокращения, а символически именуют просто «делом». Так вот это «Дело» с большой буквы стараются раздуть, притягивая к нему всякие злополучные инциденты, происходящие в нашем городке или в других местах, но имеющие лишь местное значение, чисто местное, ибо никакой связи между ними нет… И таким образом, вместо необходимого упрощения перед нами путаница, вместо ясности — потёмки. Вместо того чтобы пролить свет на дело капитана Дрейфуса, бывшего капитана Дрейфуса, к нему произвольно пытаются пристегнуть кое-какие неприятности, постигшие таких людей, как наш славный друг Мейер, людей, которых никто и не думает обвинять в шпионаже или в государственной измене. Отдельные, ничем не связанные между собою факты стараются представить как звенья одной цепи, приписывают их массовому безумию, весьма прискорбному для меня, для нас с вами, господа… Ах, нет, тысячу раз — нет!