— Верно, — сказал Жофре.
— Вот видите, — ликовал Пьер. — Жофре согласен со мной. Никакой политики! Никакой политики! Недавно я был в Париже, я видел там, что люди, которых я знаю уже много лет, из-за всех этих нелепостей совершенно потеряли рассудок. Они гадают по почеркам, — виновен или не виновен осуждённый Дрейфус… Скоро, чего доброго, начнут гадать об этом на кофейной гуще! Разумеется, плачевные эксцессы, вроде тех, ареной которых явился наш город, возвращают нас к нравам средневековья, но умоляю вас, дорогие коллеги, не будем вмешиваться. Мы не можем прибегать к действиям, недостойным современной интеллигенции, которая восприяла высокий научный скептицизм… и вооружена критической мыслью, критической мыслью… Мейер хорошо знает, что в случае нужды он всегда найдёт здесь, в моём доме, убежище; и я не хочу лишить его этого убежища, поставив под протестом своё имя… Ведь тогда толпа бросится сюда и будет преследовать бедного Мейера даже под моей кровлей. Нет, тысячу раз — нет!
Робинель попытался возражать, но доводам преподавателя естествознания повредила обычная его запальчивость. Разговор принял сумбурный характер, всё пошло насмарку, и они разошлись, ничего не порешив. Когда дверь за посетителями закрылась, Пьер Меркадье вздохнул с облегчением. В каком-то блаженном упоении он думал о тайне, которую держал про себя во время этой встречи, не выдав её ни единым намёком, — из-за неё все эти треволнения стали для него такими мелкими, такими жалкими. Он вернулся в кабинет, перечитал письмо, написанное им господину де Кастро, аккуратно согнул листок и вложил его в конверт. У клея был горький вкус, горечь судьбы.
LXI
Письмо было получено господином де Кастро как раз в ту минуту, когда от него выходил Матье Дрейфус, брат осуждённого капитана Дрейфуса. Через своих друзей он узнал, что у биржевого маклера де Кастро имеются письма, которые могут внести ясность в запутанное дело Дрейфуса. Он пришёл для того, чтобы самому сравнить почерки. Де Кастро хотел доверить ему письма майора Эстергази, но Матье Дрейфус отказался их взять, посоветовав передать эти письма господину Шереру-Кестнеру, человеку порядочному и видному политическому деятелю, который мог довести до сведения правительства новые обстоятельства дела.
В письме Пьер Меркадье дал своему доверенному распоряжение немедленно и как можно выгоднее продать все его ценные бумаги и акции. «Прекрасно, — сказал про себя де Кастро, — поделом мне! Я так красноречиво убеждал его больше не играть на бирже, что он послушался и теперь хочет держать деньги в кубышке! А я остался с носом, простофиля…» И, пожав плечами, де Кастро стал думать о другом.