Он ещё раз сравнил почерк, которым было написано бордеро, с письмами Эстергази. Тождество полное, бесспорное. Зачем же медлить? И он написал письмо господину Шереру-Кестнеру.
Никогда ещё Пьер Меркадье не испытывал такого ощущения полноты жизненных сил, которое охватило его теперь. Все мелкие житейские происшествия получили особый смысл и лишь усиливали это пьянящее чувство в душе преподавателя истории.
Преподаватель истории! Он даже подумал; не превратиться ли просто в безвестного учителя истории? И эта мысль вызвала в нём прилив удивительной жизнерадостности; он был очень доволен собой. Итак, всё кончено. Скоро всё отпадёт от него, придёт освобождение, всё останется где-то в стороне. Шёл снег, и Пьер смотрел в окно, как кружатся белые лёгкие хлопья, — в них было что-то нарядное, праздничное.
В комнату вошла Полетта и заговорила с ним о каких-то своих хозяйственных делах. Пьер сначала не понял, она повторила, и тогда он выслушал её внимательно, с подчёркнутой учтивостью, полной какой-то опьяняющей иронии.
Улица, прохожие, лицей — опять лицей… Ах, до чего же странно опять видеть вокруг все эти привычные тени, комические призраки учителей и учеников… Опять один за другим идут уроки… Уже зажгли свет, пляшут язычки газа…
После уроков к Пьеру в вестибюле подошёл инспектор. Неизвестно, чего больше в трупном цвете его лица — жёлтых или зелёных оттенков, что одолевает — рак или холод. Щёки у него впали, веки распухли.
— Как поживаете, мосье Декрасман? Вы очень плохо выглядите…
Инспектор встревожился. Он хорошо знал, что скоро умрёт, но ему удавалось забывать об этом. А уж, если ему говорят так прямо, значит…
— Вы находите? — сказал он. — Снег идёт, адский холод… Наверное, из-за этого. А чувствую я себя не хуже обычного.
— Не хуже? А я было подумал.
Что толкало Пьера вести эту жестокую игру? Ощущение своего здоровья и силы, своего превосходства.
Декрасман желал что-то сообщить коллеге.
— Я хотел вам сказать, мосье Меркадье…
Опасливо поглядев вокруг, инспектор задрожал от холода и, весь съёжившись, продолжал:
— Я хотел вам сказать… Вы молодец!.. Отказались…
Пьер не понял. Отказался? От чего именно?
— Отказались подписаться, защищать этого Мейера… Браво, браво! Да, Жофре мне рассказал… И меня тоже пытались втянуть. Это меня-то! — И Декрасман захихикал. — Да хоть бы все они сдохли, жиды поганые! Хоть бы все сдохли! — И, озираясь испуганно, добавил: — Только это между нами, прошу вас. Строго между нами… Директор наш франкмасон… Если он узнает… — И Декрасман сжал руку Пьера Меркадье своей иссохшей рукой, полный горячего восторга и уже могильного холода.
Меркадье посмотрел ему вслед. Человек, заживо разлагающийся от рака, сутулясь, шёл сквозь падающий снег. Странный субъект!
В ту ночь Пьеру Меркадье приснилась Африка. Земля была голая и такая раскалённая, что даже ботинки растрескались от жары. Пьер, одетый в белый костюм, шёл по каким-то мавританским улицам, и всё время ему преграждали путь разные препятствия, — в частности, мешали пройти люди, торговавшие спелыми арбузами с кроваво-красной мякотью, и точно такие же ослики, каких он вместе с Полеттой видел на Выставке 1889 года. Тут была и Полетта в подвенечном белом платье, она бежала вдогонку за Пьером, а вокруг хохотали арабские женщины, прикрываясь чадрой. Препятствия возрастали с каждым шагом. Приходилось пробираться через непролазные лесные дебри, топор дровосека не мог справиться с тропическими деревьями и узловатыми лианами. Пьер протянул руку, и пальцы его коснулись чьего-то лица, женского лица, — за густой листвой притаилась женщина. Только не Полетта. Но кто же? Боже мой, он позабыл имя этой женщины! Забыл, забыл! А ведь он хорошо знал эту женщину, он узнал её. Она улыбнулась ему. И, сверкнув белыми зубами, сказала: «Я не люблю вас». И тогда в памяти его всплыло имя Бланш, он с мольбой бросился к ней, но вдруг какой-то юноша, крестьянский парень с приплюснутым носом, грубо оттолкнул Пьера, и вот он падает, падает…
Он проснулся. Кругом был ночной мрак. Как унизительно было сознавать, что эта проклятая шлюха ещё грезится ему. И этот мужлан… Нет, нет, нет! Он совсем уже не думает о ней, это всё игра сновидений. А всё-таки её образ всплывал из тьмы. Она отвлекала Пьера от его мыслей. Пьер старался возвратиться к ним, строить планы блестящего будущего, как строят великолепный дом. О, эти готовые к отплытию, трепещущие корабли в голубых гаванях… Мысли были такие солнечные. Он видел белые дворцы и свободные земли. Сегодня — здесь, завтра — там…