Когда вышли из церкви, Франческа сразу стала совсем другой и куда-то заторопилась. Она пустилась в переговоры с гондольером, велела ему повернуть обратно, к городу, проехать по Рио-де-Сан-Тровазо, потом подняться по Большому каналу, немного дальше Риальто. Снова она села возле Пьера, сжимала ему руки и как будто в самом деле не смела взглянуть на него. Она кричала гондольеру: «Санти-Апостоли! Санти-Апостоли!» Гондольер свернул направо в канал, который носит это название.
По правде сказать, Пьеру уже приелись и ребячество Франчески, и невинное её простодушие, и странная горячность. Куда его заведёт это любовное приключение? Не лучше ли подобру-поздорову удрать из Венеции? А всё-таки было досадно, что интрижка приняла такой оборот. На узкой водяной улице Франческа остановила гондолу перед какой-то незнакомой Пьеру церковью и заставила его отпустить гондольера.
— Куда же мы пойдём! Куда ты меня ведёшь? — спросил Пьер.
(Он уже стал говорить с ней на «ты».) Она, словно украдкой, сжала ему руку. Сердце у него сильно билось в этот сумеречный час.
Не стоит голову ломать, всё равно ничего не поймёшь. Там будет видно.
Через несколько шагов они оказались на набережной против лагуны, и тогда Пьер узнал место: это был квартал Фундаменте Нуове, где жило семейство Бьянки. Уж не вздумала ли Франческа привести его к своему папеньке? С ехидным смешком Пьер спросил:
— Куда же мы идём?
IV
Франческа посмотрела на него лучистым взглядом. Небо хмурилось, ветер задувал так неистово, что сил не было терпеть. С лагуны исчезли все лодки, и квартал казался совершенно безлюдным.
— Мы теперь получили благословение, — сказала Франческа и, взяв руку Пьера, прижала её к своему сердцу.
— Что ты хочешь сказать?
Она ничего не ответила и повлекла его за собой к одному из больших, но пустующих домов, которые высились вдоль набережной. Всё это были здания с плоскими фасадами и благородных пропорций — настоящие дворцы; кое-где свешивалось из окон сохнувшее жалкое бельё и платье, но в верхних этажах зияли сквозные дыры, черепица с крыш обвалилась, да и в нижних этажах большие покои пустовали.
Величественный подъезд, к которому Франческа привела Пьера, не отворялся десятки лет и был забит досками, свободной оставалась лишь маленькая дверца, которая подалась, когда девушка нажала на щеколду.
Они очутились в сводчатом проходе, среди груды всяческих обломков и искорёженных строительных материалов, пробрались в полумраке к лестнице с железными коваными перилами. У Пьера запершило в горле от запаха плесени и пыли, вероятно покрывавшей всё толстым слоем. Деревянные ступени были выщерблены. Парочка стала подниматься по ним.
— Ты что сказала?
Франческа обернулась.
— Т-шш!.. Я сказала, что мы с тобой получили сегодня благословение… в храме.
Она стояла выше его на две ступеньки. Вдруг она наклонилась и с какой-то волнующей, робкой торопливостью коснулась губками полуоткрытых губ Пьера. Влажными, тотчас ускользнувшими губками. Словно поцеловал его ребёнок, привидение в образе ребёнка. Пьер хотел схватить её. Она вырвалась. Так она вела его за собой до площадки четвёртого этажа. Сам не зная почему, он старался шагать бесшумно. Франческа отворила дверь, и они вошли в пустую заброшенную квартиру с облупившейся росписью на стенах, с облезлыми побелевшими полами; ветер задувал в оконные проёмы, из которых рамы были вырваны; в одной из первых комнат пол рухнул, и в зияющем провале виднелись покои третьего этажа. Пришлось пробираться у самой стенки по ненадёжной доске, ещё сохранившейся у края пропасти.
Всё придавало этому месту характер странный и торжественный: следы былой роскоши, мёртвого величия, высокие мраморные камины, словно грамоты на дворянство, и всё затянувшая беловатая пыль. Странным было и поведение парочки: забравшись сюда, они крались неслышно, как преступники. Куски упавшей с потолков штукатурки, обрывки тканей, холщовая подкладка штофных обоев на переломанных дранках — всё здесь цепенело в спокойствии давнишних развалин.