За окном шумел дождь, в комнате неумолчно бормотал Анджело. О чём же думал Пьер под этот двойной аккомпанемент? Ему представилось, как он сидит утром у себя дома за завтраком и не слушает болтовню Полетты; дети прощаются и уходят в школу, а он ещё не обут — сущая мания! Сидит в ночных туфлях, держит в руке рожок для надевания ботинок, на столе перед ним газета… Анджело взял прикуп… В газете напечатаны цифры… колонки цифр… На бирже тоже азартная игра… Только посложнее, чем эта… Он вёл игру всю жизнь… Внимание! Перед Анджело карта, передо мной карта, — сейчас решится исход партии. Анджело переворачивает карту, это дама треф, похожая на Бланш. Пьер кладёт руку на свою карту… Смертельную карту… Медлит. Так это Бланш принесёт ему смерть? Он приподнимает уголок карты, заглядывает из-под низу. Лампа светит слишком слабо. Боже мой! Всё поле белое. Значит, это не фигура! Он разом переворачивает карту… Червонный туз! Анджело отталкивает нож.
— Стало быть, ты не умрёшь от моей руки… — говорит он.
Какой демон вселился в Пьера Меркадье? Ну, что же ты? Вставай и уходи, болван, раз тебя не удерживают. Так нет, не тут-то было! Он выпрямился, берёт со стола карты, тасует их, перетасовывает и говорит насмешливо, но взволнованно, хриплым голосом:
— Давай ещё сыграем? Ты ставишь нож, а я луидор.
Безумие со всех точек зрения! На стол падает монета достоинством в двадцать франков, и блеск золота, по-видимому, задел Анджело за живое.
— Ты у меня сестру украл… Ты у меня свою жизнь выиграл… а теперь вздумал искушать меня своим золотом?
Меркадье сдал карты. Был уже обеденный час, но партнёры как будто нарочно затягивали игру, чтобы подольше не возвращаться домой. Пьер уверил себя, что больше всего на свете ему хочется завладеть вот этим ножом, который чуть было не всадили ему в сердце. По правде сказать, с того мгновения, как он открыл червонного туза, самый смысл игры изменился; азарт сливался теперь с жаждой господства, которую иной раз испытывал Меркадье, словно бы это и не он чувствовал, а кто-то другой в нём, быть может, его далёкие предки. Неизвестно, отчего ему опять пришли на ум те же мысли, что и тогда, перед памятником Коллеони. Он смотрел на своего жалкого партнёра, на слабосильного и пьяного юнца, и настоящий вихрь злорадства поднимался в пустыне его одиночества. Ведь одиночество-то осталось. Никуда от него не денешься. Всё равно вернёшься к нему, словно к самой милой любовнице.
Но тут — игра… все понятия переворачиваются — осторожность, безделье, жизнь… Всё воспринимается по-иному, все пропорции меняются… Игра — арена борьбы в одиночку. Ведь игрок всегда борется в одиночку.
Противник, с которым он вздумал померяться силами, для него всё равно, что море для пловца, это уравнение в человеческом облике, которое нужно решить, — но отнюдь не такой же человек, как ты. И всё же, сражаясь с этим противником, обманываешь чувство одиночества, как обманывают чувство голода, чувство страха…
Всякий, кто поглядел бы, как этот бывший учитель истории мечет карты в задней комнате венецианского кабачка и жаждет только одного — выиграть нож у несчастного, пьяного парнишки, изумился бы выражению дикого злорадства на его лице и подумал бы, что перед ним сумасшедший или, по меньшей мере, слабоумный.
Ведь никому не известно было, что в жизни Пьера Меркадье настал переломный момент, к которому постепенно привели все этапы его существования, никто не догадался бы, какое важное, ещё плохо осознанное Пьером значение имеет этот момент, независимо от окружающей обстановки, от всего, что происходило в этой каморке, независимо от всех слов и действий игроков.
Игра, несущая с собою сумбур и головокружительно острые ощущения, вторглась в его жизнь нежданно, из-за нелепого и ничтожного случая, но в ней была своя властная логика, своя мораль и оправдание. Пьер Меркадье выиграл нож, и теперь ставкой была получка Анджело. Сорок лир, весь заработок за неделю работы в мастерской, понемногу ушли из кармана Анджело… Разумеется, выиграть эти деньги у сумасбродного юнца, лишить его куска хлеба — дело довольно жестокое, и удачливому игроку минутами было стыдно… Но ведь главное-то, главное вовсе не в деньгах… Что для Пьера Меркадье какие-то жалкие сорок лир? Всё равно что лущёный горошек на углу стола. С такой же лёгкостью он согласился бы сыграть и на этот горошек. Главное было в том, что он понял, в чём сила игры: игра — это способ убежать от самого себя и от других. Игра! Слово это вертелось и блестело, как стеклянный шарик при ярких огнях. Слово это преследовало и пленяло Пьера… Голова у него кружилась не от этой смехотворной партии, а от мыслей обо всех будущих партиях, обо всех азартных играх, в которые ему предстоит играть…