Вдруг Анджело, как скребком, провёл ребром ладони по столу и смешал карты.
— Вы что думаете?.. — крикнул он. — Думаете, вы всё у меня отняли? И сестру и получку?
На пороге появилась служанка. Анджело одной рукой показал ей на бутылку, другой собрал со стола карты.
— Нет, врёшь… Я ещё могу сразиться с тобой. Всё отыграю — и сестру, и получку, и нож… и твою жизнь… Смотри!
Он порылся в кармане и бросил на стол что-то металлическое и блестящее: обрезки золота и два маленьких бриллианта.
— Вот? — прошептал он. — Украл! Понимаешь… украл! Не одному тебе красть… наших сестёр… Ты, что ж, думаешь, можно жить в нищете и каждый день, каждый день чеканить золото, золото, золото? Я и украл. Да это пустяки. Я украду побольше… Буду таскать как сорока… и прятать в свою кладовую… У меня кладовая… наверху, в пустых комнатах… Там, где я вас застукал.
Он расплакался, всхлипывал, шмыгал носом, смешал карты.
— Погоди, — заговорил он наконец. — Ставлю бриллиант против ста лир. Тебе прямая выгода, ты ростовщик… Клади сто лир…
Он подвинул пальцем и положил перед собой маленький бриллиант без оправы. Меркадье замялся, но всё-таки достал из бумажника сто франков. У Анджело заблестели глаза. Началась новая партия. Анджело бормотал:
— Донести на меня ты не можешь… Я скажу, что это ты подговорил меня украсть… и я принёс сюда золото и бриллиант, как мы условились… А то как ты объяснишь наше знакомство? Богатый турист сидит с подмастерьем-ремесленником в такой час в кабаке. Это в Венеции-то! Подозрительно! Вот что, самое малое, скажут люди… И мне поверят…
Вся эта болтовня была нисколько не лучше разглагольствований Полетты по поводу остывшего кофе, но кража, даже такая убогая кража, придавала картёжной игре характер разгрома всех моральных устоев, в котором Пьер Меркадье чувствовал потребность такую же властную, какой бывает у иных потребность в чистом воздухе. Ведь он и сам совершил кражу, верно? Обокрал жену и малых детей. Все его деньги — добыча грабителя. Впрочем, большие деньги — всегда грабительские. Но здесь-то, по крайней мере, всякие лживые оговорки исчезали — надо всем господствовал закон игры, всё преобразующий, всё очищающий, как пламя. Согласно этому закону, который является всеми признанной условностью, Пьер мог спокойно приобрести в игре краденые бриллианты: ведь карточный долг — это дело чести, не правда ли? Одна карта бьёт другую, выбрасывают стаканчиком кости, — собственность исчезает, долой проклятие труда, случай дарит деньги и случай их поглощает; больше нет ничего устойчивого, всё в мире разлетается, ускользает… Ах, азартная игра! Она разбила все заповеди морали. Впрочем, эти заповеди умели только осуждать её, не думая о той силе, что таится в ней, о силе, которая переворачивает у человека всё нутро и влечёт его к азарту. Проклинайте, проклинайте, а сколько ни старайтесь, всё равно люди всегда будут играть.
Сто лир перешли в дрожащие руки Анджело. Но теперь дело шло не об Анджело, не о деньгах, не о раскрытом ноже, брошенном на стол, не о Франческе, чьё имя ещё вырывалось иногда вместе с рыданиями у её брата, — нет, для Пьера Меркадье важно было только одно: великое самоутверждение. Важно было доказать, что деньги, господствовавшие прежде над его жизнью, уже не имеют над ним власти, что ему наплевать на деньги, плевать решительно на всё, он способен рисковать жизнью за карточным столом, как рисковали некогда мужчины своей жизнью в кровавой сече, готов поставить на карту всё: и крушение своей жизни, и своё возрождение, дать доказательство своей свободы… Дрожать над деньгами — и вдруг низвергнуть их, почувствовать, что ты выше всяких проигрышей и готов сгинуть в пучине азарта.
Пьер уже начинал пьянеть, но не от вина. И вдруг он увидел, что его партнёр спит мёртвым сном, уткнувшись носом в карты. Меркадье рассмеялся. Тихонько положил на стол бриллиант, краденое золото и к проигранной кредитке прибавил второй билет в сто лир, потом встал из-за стола, вышел в большую комнату и расплатился за вино. Выбравшись, наконец, на улицу, он обнаружил, что дождь перестал, но ветер не стих; думал он только о том, каким униженным и оплёванным почувствует себя брат Франчески, когда, протрезвев, проснётся и увидит на столе деньги, свою воровскую добычу, не облагороженную игрой, да вспомнит о своей сестре… Двести лир — как раз столько Пьер и собирался дать…