Все чувства её притупились; кроме цифр, которые по ходу игры повторяет ей на ухо секретарь через слуховой аппарат с чёрным рожком и резиновой змеёй, уходящей в коробку, поставленную на колени старухи, до неё, кажется, ничто не доходит из внешнего мира. Людей она почти не видит — они для неё лишь бледные расплывчатые тени. Осязанием она едва ли воспринимает предметы — на руках у неё нитяные митенки. За всю ночь она не произносит ни слова, — только требует пить; ей приносят замороженные напитки, и она маленькими глоточками пьёт ледяную влагу, словно всё у неё внутри горит от тоски, которая порой тяжёлым вздохом приподнимает её необъятную грудь. Когда она пьёт, глаза у неё немножко закатываются, и смотреть на это страшно, особенно если вспомнить, что у неё утонул двадцатидвухлетний сын. При каждом глотке она как будто вспоминает о погибшем. А на деле единственное, что ещё вызывает в ней после всего пережитого какое-то подобие волнения, — это игра, только игра, укоренившееся, привычное возбуждение в игре, когда рука банкомёта с невыносимой медлительностью переворачивает карту, и та сбрасывает весь груз поставленных на неё тысячефранковых билетов, всю тяжесть беспросветного отчаяния и последней надежды игроков — в сторону равнодушия или в сторону бледного понтёра, пред которым витают ужасные последствия проигрыша, меж тем как полуслепая старуха устремляет на него тусклый взгляд, где не зажжётся ни единой искры до самой зари, когда она задремлет над последними партиями…
С тех пор как Меркадье рассказали историю этой старухи, он не может оторвать от неё взгляда и каждую ночь следует от одного карточного стола к другому за этим мертвенно-бледным призраком. Мысль, что эта дряхлая, усталая старуха не уйдёт из игорного дома пока не раздвинут на окнах занавески, что она ни с кем не перемолвится словом и слабым своим голосом без всякого выражения будет произносить только одно: «Ва-банк», что ни на одну секунду у неё не ослабнет внимание, никому она не улыбнётся, ни на кого не посмотрит, ничто не отвлечёт её от неизменной механики игры, от карт, которые сдают и бьют, — мысль эта гипнотизировала его и открывала перед ним бездны человеческой души. Его притягивало это чудовище. Он изучал это удивительное завершение человеческой судьбы. Он видел в ней образ предельного опустошения, которое деньги производят в живом существе из плоти и крови. Она достигла той страшной вершины одиночества, о которой он думает с содроганием, очутившись на каменистом подъёме, ведущем туда. Смотреть на неё и тягостно и любопытно. Он ведёт с ней безмолвную беседу, изливает все свои обиды, все разочарования, всю горечь утраты иллюзий. А что, она действительно любит игру? Ведь она приходит в игорный дом каждый вечер, как на службу, хотя у неё больное сердце, распухшие, как брёвна, ноги, глаза заволакивает слепота, спину ломит. Она и любит и не любит игру, у неё нет выбора — играть или не играть: это всё, что она может делать. Всё, что доступно её физическим да, вероятно, и душевным силам. Всё, чем одна часть суток отличается для неё от другой. Всё, чем она в состоянии заполнить или убить время.
Через эту старуху, у которой было холодное, бледное лицо, пустые глаза, дряблые руки и короткое дыхание, Пьер Меркадье впервые понял основные тайны мира. Благодаря ей он уловил то, что объединяло людей, окружавших его в игорных залах, всю эту разноликую толпу мужчин и женщин, теснившихся у столов. В этой старухе он открыл черты, общие для всех игроков, только чудовищно разросшиеся. Видя её, он переставал замечать несхожесть этих одержимых. Он открыл то, что делало их совсем особой породой людей, неким сообществом, в котором не имели значения ни национальность, ни возраст и почти не имело значения богатство.
Он чувствовал, что и сам принадлежит к этой категории человечества, что он вступил в их заколдованное братство. Он чувствовал, что связывает меж собой этих людей, лишённых взаимной связи, людей, которые не разговаривают друг с другом, едва замечают друг друга, но каждый вечер горят в одной лихорадке, испытывают ту же горечь, полны той же страсти. Он знал, что их гнало сюда одиночество. Он понял, наконец, что проник в странный мир подлинного одиночества и больше оттуда не выйдет.
Ва-банк! Откройте! Рука медленно переворачивает карту. Дама треф. Прикуп из колоды. Семёрка… Туз.