Она скандировала александрийский стих, а груди её вздымались, как два морских животных. В волосах у неё были приколоты серые ирисы.
Но гости настороженно поглядывали друг на друга, озабоченные неожиданно представшей перед ними перспективой войны. Быть может, завтра вот этот и вон тот станут врагами… Говорили, что английский флот уже стоит перед Шербуром или перед Кале… Какое счастье, что русские — наши союзники! Того и гляди грянет…
— А вы-то верите в эту их войну? — спросил Пьер у хозяина празднества. Но Тревильен не слышал, так он был увлечён беседой с Жаном Лорреном, который рассказывал всякие истории о Монмартре, о необыкновенных апашах и бандитах, великолепно танцующих канкан… Госпожу де Понтарлье удерживала только её дружба с Тревильеном, а то она готова была растерзать англичан в клочки. Она начала свою карьеру кафешантанной певичкой, но недаром она была теперь вдовой генерала де Понтарлье, командовавшего бригадой в Тунисе, — он всегда говорил, что Французская республика опозорила себя, предоставив англичанам распоряжаться в Египте. «А ведь ещё не кончился век Наполеона!» — возмущался он. Пьеру Меркадье странно было слышать, как возрождаются легенды: Египет, Наполеон, Трафальгар… Послушать этих вояк, так подумаешь, что они всю жизнь кипели ненавистью к Великобритании и жаждали расправиться с ней…
На землю тихо спускалась ночь; всё больше осушалось бокалов; цыганский оркестр играл танец за танцем. Меркадье, вальсировавший весьма посредственно, пригласил блондинку в голубом. Кружились и другие пары. Блондинка, глядя на своего кавалера с томной улыбкой и прижимаясь к нему, без особого, правда, значения, сказала:
— Я хочу спросить вас… Только боюсь показаться дурочкой…
— Пожалуйста, спрашивайте…
— Где эта Фашода?
Пришлось Пьеру сознаться в своём невежестве. Где-то в Судане… Столько событий, всё время учи из-за них географию. Давно ли кончилась война в Китае, когда приходилось запоминать множество самых невероятных названий, а теперь, не угодно ли, приучайся к африканским именам.
— Я думала, — заметила блондинка, — что никто ещё не знает, где Нил берёт начало.
— Вот именно, — отозвался Пьер и повёл свою даму выпить бокал шампанского.
К ним присоединился полковник. Он опять заговорил о Маршане.
— Полковник, да не станут же всё-таки люди драться из-за Судана, — сказал Пьер. — Никогда! Французы, которые ещё помнят, что такое война, какая это ужасная драма…
— Нет, милостивый государь, нет! Французы не станут драться из-за Судана… Но, может быть, они станут сражаться ради своего знамени… Ради того, чтобы не пришлось им показать себя перед англичанами жалкими трусами и с позором убрать своё знамя из тех земель, где оно гордо развевалось… Вам не приходила в голову такая мысль? Нет?
— В пустыне, знаете ли, знамя изнашивается, выцветает…
Нервный тик устрашающе задёргал щеку разгневанного полковника. Он в свою очередь похитил блондинку в голубом.
«Война… Это меня нисколько не касается. Я никогда не был солдатом. Я свободен. У меня есть деньги. Я могу уехать куда угодно: в Грецию… в Испанию… Да и не будет войны, просто отдадут англичанам клочок пустыни». Среди гостей была женщина, которую Пьер раза два видел в зале, где играли в баккара. Необыкновенно привлекательная фигура. Очень чистое лицо, правильные черты, великолепная спина, ростом маленькая, но поразительная осанка; пепельные волосы зачёсаны наверх, спереди одна прядь спущена мысом надо лбом, доходит почти до больших серых глаз и снова забрана в довольно высоко взбитый шиньон. Она была в чёрном платье, а когда садилась, непринуждённо закладывала ногу на ногу, так что вздёргивались зелёные оборки нижней юбки и видны были щиколотки, обтянутые тончайшими чулками. Она была очень молчалива, хотя за нею усердно ухаживал молодой житель Ниццы, каким-то образом попавший в это космополитическое общество. Пьер не мог отвести от неё глаз.
Тревильен пригласил её танцевать. Потом снова вернулся к Жану Лоррену.
О чём она разговаривала с Тревильеном? Пьер хорошо видел, что они оборачивались и смотрели на него и что она улыбалась. А, да не всё ли равно! Странно устроен мужчина: достаточно ему встретить привлекательную женщину, и вот фантазия заработала. Было уже совсем темно. Меркадье вышел на террасу. Ночь стояла тихая, тихая. Но как будто надвигалась гроза. Вдали переливались огни Ниццы — словно кайма золотых мимоз оторочила густой мрак, и где-то в сердце чёрного пейзажа чуть слышно дышала безмолвная пучина моря.