Извозчичья коляска будто ждала их. Она повезла их в сторону Ниццы; покачивались белые помпончики бахромы поднятого верха; а извозчик насвистывал с удручённым видом. «Опять влюблённые! Эх-хе-хе! Загоняют!»
Они с наслаждением хранили долгое молчание. Луны не было. Тьма казалась невероятно густой, хоть ножом режь. Сидя рядом в тесном, тряском экипаже, оба с внутренней улыбкой прислушивались, как у соседа бьётся сердце.
— Итак, — вдруг сказала она, — вы, кажется, писатель, пишете романы?
Ах, вот в чём дело!
— Извините меня… я сказала глупость… Не отрицайте, я всегда чувствую такие вещи… Право же, я вовсе не из-за этого еду сейчас с вами, я просто воспользовалась нелепой выдумкой Тревильена как предлогом… Не всё ли равно, пишете вы романы, или нет… Вы могли бы пощадить глупую женскую стыдливость и принять эту версию… Но сейчас я скажу правду: я подолгу смотрела в казино, как вы играете… Я заметила по разным мелочам, что вы не такой как все… Не принимайте это за лесть, а главное, не думайте, что я хочу взволновать вас… Я страшно боюсь таких волнений… А ведь тут самый воздух насыщен волнением, ты его гонишь, знать его не хочешь, а оно вмешивается в разговоры, сквозит во взглядах… Надо быть очень осторожным — чуть что, оно разыграется… Мне так хочется пожить, наконец, спокойно… Разве вас не томит иногда мучительная потребность излить душу, поговорить с кем-нибудь… Ах нет, нет, не о любви… Не надо к этому примешивать любовь… Просто поговорить о себе, о своём прошлом, о тех, кого уже нет в живых, но чей образ вечно будет жить в вашей памяти… Поговорить с человеком, который не знает ни вас, ни тех, исчезнувших… И для которого всё это ново, совершенно ново… свободно от ужасного мусора обыденности… с человеком, который знает о вас только то, что вы ему о себе говорите… и верит в этот очищенный от всего наносного, истинный ваш образ, более верный, чем тот будничный образ, какой видят другие… Говорить, говорить… пока ночь не кончится и не хватит уже сил говорить… Говорить с тем, к кому чувствуешь какое-то нелепое доверие, такое чудесное, полное доверие, и из-за чего? Просто так, из-за пустяков, из-за того, что руки этого человека касаются карт каким-то иным движением, чем руки других людей… А что в них особенного, в этих руках? Ну что? Ничего… Это неопределимо… Просто вот доверишься, как иной раз бросаешься в постель, разбитая ужаснейшей усталостью… и так сладко бывает уснуть и так страшно проснуться…
— Говорите, — прошептал Пьер.
— Вот почему я обрадовалась выдумке, что вы писатель… не сердитесь… но ведь для женщины так естественно довериться писателю… И вы уж, пожалуйста, не говорите, что вы не писатель… Я вот, глядя на вас, вообразила себе, что вы одиноки, по-настоящему одиноки… Может быть, я ошиблась… Когда человек очень одинок, ему должно быть знакомо то, о чём я говорю, — этот внезапный прилив доверия, это безумие… он это понимает… и прощает… Но я, может быть, ошиблась? Может быть, вы не одиноки?
— Нет, вы не ошиблись, — сказал он и сам удивился глубокому и взволнованному своему голосу, — я одинокий человек.
— А ведь большинству людей неведомо, что такое одиночество… Они чем-то заполняют свою жизнь… Только этим и занимаются… Портят болтовнёй минуты безмолвия… придумывают себе какие-то обязанности, разные способы как-то провести время и причины для того, чтобы собираться вместе… вести пошлые разговоры, хохотать… Словом, они совсем другие. Но есть в мире горсточка людей по-настоящему одиноких… таких, которые вернутся в свою комнату и запрутся в ней от всего мира… Каждый вечер или под утро они остаются совершенно одинокими, такими одинокими, что могли бы и не выходить из четырёх стен… могли бы рта не раскрывать… не улыбаться больше… не притворяться… умереть… Молчите, не говорите ничего… Я хочу верить, что вы один из них, из этих родных мне людей… по-настоящему одиноких… они, словно стук конских копыт по мостовой… знаете, когда он удаляется, удаляется и замирает вдали… ах, не знаю, не могу объяснить. Они, как грустная песня… как прощальные слова покинутой женщины. «Когда-нибудь ты вспомнишь о прошлом… когда-нибудь пожалеешь… а дом будет пуст… и соседи уже позабудут… и рядом никого…» Они, словно потерянная на пляже шляпа… или перчатка… Лежит на тротуаре людной улицы, в солнечное утро одна-единственная чёрная перчатка, — длинная, выше локтя, женская перчатка… Они, эти одинокие, совсем одинокие люди, позабыли слова всех романсов и таят в душе песню без слов… Они близки мне, они мне родные… моей породы…