Навстречу быстро ехал экипаж, — кто-то спешил в Монте-Карло. Промелькнула пара рысаков, казавшихся серыми при свете фонарей, и на мгновение бледный луч оживил пепельный цвет волос незнакомки. Потом снова сгустилась тьма, и глубже стало молчание, воцарившееся в дребезжащей коляске. Тишина эта угнетала Пьера; он почувствовал, что должен что-то сказать и произнёс с горечью фальшивым тоном неумелого трагика:
— Мне кажется, я из ваших собратьев…
Он и сам удивился этой прорвавшейся горечи. Он, конечно, хотел, чтобы незнакомка так думала. Но слова его были самой обыкновенной, примитивной хитростью, он хотел подладиться и ловко повести игру дальше, достигнуть того, что сулило ему начавшееся приключение и, кроме того, считал себя обязанным во всём соглашаться с ней, потому что она первая сделала шаг к сближению и заронила в его душу искру приглушённой и беспредметной радости. И вдруг он даже не сразу заметил, что она опять заговорила… Сначала он слышал лишь мелодию голоса, не понимая слов. Ему хотелось набраться смелости, подхлестнуть себя какими-нибудь циническими, грубыми рассуждениями бывалого человека, которого не проведёшь, опытного мужчины, который верит только в существенное, — и вдруг оказалось, что он на это не способен, что это кажется ему, если не кощунством, то чем-то близким к кощунству, и ему стало страшно переспросить, о чём говорила эта женщина, сидевшая так близко около него, в тряском экипаже, ехавшем в темноте по мощёной дороге.
Вдруг он различил слова:
— У моей матери был дивный голос, до сих пор о нём говорят с восторгом… Она выступала в Метрополитен-Опера, в Ковент-Гардене, в Большой опере в Париже… Всегда были битковые сборы, толпа, давка, всем хотелось послушать этот феноменальный голос. Им полны воспоминания моих детских лет.
Пьер слушал. В ночи развёртывалась история жизни его соседки. Исчезнувший мир, подобный хаотическим звукам скрипок перед началом увертюры… Пьер весь трепетал, но не столько от слов, раздававшихся в темноте, сколько от близости незнакомки.
Извозчик крикнул с козел, что час уже поздний и его лошадёнка еле ноги волочит. Седоки велели повернуть обратно. Тотчас лошадь побежала бойкой рысцой. Тут уж рассказчица стала быстро переворачивать страницы своих мемуаров, листала наугад и читала что придётся. Из повести о её детстве и юности Пьер запомнил только то, что её зовут Рэн. Он так и не узнал, пела ли она сама.
XI
Пьер не спал всю ночь. Вот удивительное приключение. Расставшись с Рэн, он тотчас принялся вспоминать её лицо, фигуру, походку. И ему не удавалось вспомнить точно. Образ ускользал. Так же как она сама ускользнула с вечера, когда он привёз её обратно в ресторан, чтобы взять её пальто… Зачем он согласился вторично раздеться в гардеробной и пройти в зал!.. Надо было настоять на своём… А дальше что? Вот нелепое мужское самолюбие: если женщина неожиданно заговорит с тобой, съездит с тобой на прогулку, ты уже в бешенстве, что она в тот же вечер не легла с тобой в постель. А ведь всегда так. Все мужчины так устроены, каждый в подобном случае корит себя, что действовал как дурак, и считает женщину шлюхой. Она ничего не обещала и не нарушила никакого своего обязательства перед ним… Но в конце концов зачем она ему морочила голову? Чего ради женщине заводить интимные разговоры с мужчиной? Кроме «этого самого», какие возможны отношения между мужчиной и женщиной? Что у них общего? Ничего, ничего, ничего.
Он думал о незнакомке без малейшей нежности, с враждебным чувством самца, упустившего добычу, которая прячется и дразнит его. Он злился на неё даже за то, что она оставила ему в воспоминаниях такой смутный, расплывчатый образ. Ещё одна хитрость!..
На кой чёрт она рассказывала ему все эти истории? Для чего, спрашивается, ему нужна биография её мамаши и всё прочее? Однако он ловил себя на том, что он пробует собрать воедино обрывки её признаний, как стараются сложить клочки разорванного письма… Был в её жизни какой-то мужчина, и куда-то она путешествовала, а потом у неё появился муж… Она забывала указывать время и место действия, вдруг принималась подробнейшим образом описывать какую-нибудь минуту своей жизни — так, словно всё остальное Пьеру было прекрасно известно, но незнакомые ему персонажи, неожиданно извлечённые на свет, казались удивительно схожими, — отличить их друг от друга было очень трудно, и Пьер Меркадье никак не мог разрешить свои недоумения, не дававшие ему уснуть.