XIII
Какая везде толпа!.. И откуда взялось столько народу! Движение транспорта было прервано и направлено в обход. В воздухе красовались протянутые через улицу коленкоровые полотнища с приветствиями. Зрители перекликались. Ребятишки дудели в жестяные трубы. Молодые кавалеры вертелись вокруг барышень, те хохотали, и в девичьем смехе была свежесть весеннего ливня. Возле тротуаров расставляли стулья. Время от времени какой-нибудь юноша с голубой повязкой на рукаве стрелой проносился по опустевшей мостовой, согнув локти и сжав кулаки. Злые шутники кричали тогда: «Едут!», и все бросались на мостовую, глядя в сторону Ниццы. Переполох преждевременный, напрасный. Гонщики велосипедисты появятся лишь минут через двадцать, через полчаса.
— Вернёмся! — сказала Рэн.
В номер она вошла надутая, точно девочка, готовая вот-вот расплакаться, бросила на кровать шляпку, сумочку, перчатки, манто и, нисколько не стесняясь Пьера, мгновенно вытащила из головы все шпильки. Как она была хороша с этой волной пышных волос, казавшихся светлее, чем в причёске! Пепельно-белокурые пряди, рассыпавшись по плечам, ещё лучше оттеняли чудесный цвет лица, такой чистый, что при изысканной, непогрешимой причёске его нежные краски можно было принять за искусственные.
— Ненавижу толпу! А вы? — сказала Рэн, вызвав звонком горничную.
Пьер не любил, когда ему задавали вопросы, в сущности, не требующие ответа. Можете вы себе представить такого странного субъекта, который вдруг заявил бы, что он обожает толпу? Все ненавидят толпу.
— Все ненавидят толпу, — ответил он, но Рэн запротестовала:
— Все ненавидят толпу?.. Пожалуйста, не воображайте этого. Некоторые просто жить без неё не могут, уверяю вас. Иначе никогда и не было бы толпы, решительно нигде не было бы толпы. А вот послушайте-ка!
В окно доносился гул голосов. В дверь постучали, появилась горничная.
— Горячей воды! — приказала Рэн.
— И гонок этих я тоже не люблю, — пробормотал Пьер. — Мне часто приходил в голову вопрос: что нужно было бы сделать… так сказать, в идеале — что нужно сделать, чтобы люди спокойно сидели на своих местах…
— Они могли бы то же самое сказать про нас.
— Нет, у нас совсем другое. Мы ищем не таких удовольствий, как они. Чтобы чувствовать себя хорошо, свободно, нам вовсе не нужно собираться скопищем в сто тысяч человек. И наши удовольствия не связаны с теми грубыми страстями, которые можно разжечь в стотысячной толпе, — нам доставляет радость самое высокое, что создано человеческим духом… искусство, игра… любовь…
— Покорно благодарю за эту радость. Они, знаете ли, тоже занимаются любовью.
— Одно это и может в моих глазах унизить её, и вы совершенно правильно сказали, Рэн. Они занимаются любовью. Именно занимаются, и только. Не будем сравнивать. Я хочу лишь сказать, что всё, касающееся самых высоких чувств человека, требует глубокой сосредоточенности, самоуглублённости и совершенно непонятно толпе. Я очень люблю живопись… Музеи, должен сказать, портят мне это наслаждение. Картина создана для любителя, который ею владеет, держит её у себя, скрывает, таит от всех и лишь изредка с гордостью показывает её избранным, знатокам… Несколько примиряет меня с музеями то, что они пустуют: люди, верно, боятся в них заблудиться. Там меня смущает лишь одно скопище — множество картин и, признайтесь, им вредит, что их так много… Нет, Рэн, не подбирайте волосы, гораздо лучше, когда они распущены, мне так приятно на них смотреть… и ведь я один их вижу… Знаете, волосы — это секрет очарования женщины — в причёске их видишь и не видишь, но когда женщина их распускает для тех или для того, кто её любит, — она преображается, и это так упоительно!.. Мне думается, женщина, разгадавшая мою слабость, приковала бы меня к себе, пользуясь одним лишь этим символом вернее, чем любыми своими чарами…
Горничная принесла никелированный кувшин, молча поставила его за ширмой и ушла.
Рэн, стоявшая перед зеркалом, распушила волосы, потом, перебирая их пальцами, повернулась к Пьеру.
— Если так, я их сейчас подберу, — сказала она.
И сделала вид, что хочет сделать себе причёску, но ушла за ширму.
— А всё-таки, — продолжала она, — есть прекрасные зрелища, для которых необходимо скопление людей… Опера, концерты… скачки в Лоншане, грандиозные здания, построенные для многих тысяч и вызывающие восхищение миллионов…
— Ну, мы не живём во времена пирамид или во времена соборов, когда покорные рабы служили воплощению в жизнь надменной мечты властителей. Нынче стараются льстить рабам, идут навстречу их низменным вкусам, стараются их предугадать. Да вот, возьмите Всемирную выставку восемьдесят девятого года, — безобразнее никогда ничего не видел!