Прежде всего, для прославления Меркадье нашёлся литературный предлог: «Жизнь Джона Ло», хотя никто её не читал, была достаточным доказательством его мечты. Творение к тому же незаконченное. Гениальность Пьера Меркадье никто не оспаривал. Можно было даже предполагать, что драгоценные рукописи пропавшего гения были уничтожены или, по меньшей мере, припрятаны его узколобой роднёй. Тупые буржуа, чего там! Следами необыкновенного происшествия были коротенькие хроникёрские заметки, появившиеся в газетах за 1898 год… «Недавно мы сообщали о странном исчезновении преподавателя истории Пьера Меркадье. Вестей о пропавшем по-прежнему нет…» Люди разыскивали эти заметки и восхищались их пустотой, их лаконичностью. Благодаря Жоржу Мейеру, стало известно письмо, которое он получил из Египта в год Всемирной выставки. Вероятно, в минуту душевного упадка Меркадье вздумал написать человеку, который был его другом в прежней жизни. Письмо было удивительно банальное, короткое, сухое. Ни единого намёка на те великие идеи, воплощением которых стал Меркадье для всех, кто знал его имя. Ни одного слова о «Джоне Ло». «Ни единой мысли о литературе»… с удовлетворением говорили литераторы. Пьер писал о жаркой погоде, туманно намекал на игорные дома в Каире и бросил фразу, которую его почитатели вскоре стали повторять с многозначительным видом: «Люди, дорогой Мей, повсюду одинаковы, постоянно приходится бежать от них…»
Изречение имело потрясающий успех, и во всём этом мирке Жоржа Мейера стали именовать «дорогим Меем», как в знаменитом письме, и это банальное сокращение как будто являлось ниточкой близости с Меркадье, поднимало каждого в собственных глазах. Безотчётно чувствуя, как возрастает его значение от того, что он оказался единственным источником сведений об исчезнувшем, Мейер рассказывал о Пьере Меркадье весьма охотно. У него выработалась привычка недоговаривать, задумчиво молчать, оборвав фразу на середине, словно он расставлял многоточия, которые были существенным элементом его повествования. Когда в кафе «Цветущая сирень», куда Мейер ходил, чтобы поглядеть на Мореаса, или в одном из салонов, где собирались прославленные умники, появлялся какой-нибудь робкий и восторженный юноша, чуждый этой среде, почти наверняка можно было ожидать, что ему посоветуют поговорить с Мейером, весьма оригинальным человеком, который к тому же прекрасно знал Меркадье, — знаете, того самого Пьера Меркадье.
Мейер чудесно рассказывал о своём свидании с женой Пьера. Из всех шаблонных черт в жизни людей нешаблонных больше всего нас радует, успокаивает, вызывая горестное и приятное чувство сострадания, то обстоятельство, что у великих людей жены всегда глупы, вероломны и недостойны их. Вспомните жену Сократа, жену Верлена… В этом отношении госпожа Меркадье соответствовала традиции. И всё же он счёл своим долгом, не столько ради жены, сколько ради детей, а также из некоторого любопытства, передать семье Пьера Меркадье вести о нём, когда получил пресловутое письмо из Египта: «Вы хотите сказать, письмо дорогому Мею?» Вот именно, оно самое. Мейер ожидал слёз и неприятной сцены. Ничего подобного… Госпожа Меркадье взяла письмо, мгновенно пробежала его и воскликнула: «О нас ни слова… Денег нам и не думает посылать!» Вот и всё, что она поняла из необычайных приключений своего мужа. Деньги! Другого слова от них и не услышишь. Я же говорю вам — буржуа! Мейер чрезвычайно остроумно описывал убогую квартирку, которую госпожа Меркадье снимала где-то в тринадцатом округе, скопище всяких китайских безделушек в парадной комнате, безобразную потрёпанную мебель и ширмы, плохо скрывающие кровать Паскаля… Мейер всегда терпеть не мог эту ужасную женщину и в рассказе своём неизменно возвращался к временам дела Дрейфуса, когда госпожа Меркадье пыталась запретить мужу принимать у себя лучшего друга только потому, что тот был еврей…
Легенда о Меркадье стала поводом для встречи и возобновления отношений Жоржа с молодым писателем Андре Бельмином, настоящее имя которого было Андре Леви. Он был родственником Жоржа, сыном парижских Леви с улицы Сантье, — тех самых, которые финансировали галантерейные магазины Розенгеймов в Эльзасе. Андре Бельмин, при всей своей независимости от родителей и равнодушии к семейным связям, соблаговолил сослаться на родство с Мейером, когда в один из приёмных дней Натансонов подсел к скромному преподавателю математики, так хорошо знавшему новоявленного героя дня. Бельмин расспросил Мейера, нашёл, что история беглеца интересна, и даже написал о нём маленькую новеллу, в которой Меркадье назывался Мирадором и которая в общем была принята неплохо. Из-за этого Бельмин проникся дружескими чувствами к Жоржу и стал постоянным посетителем музыкальных воскресников Сарры. Таким образом у господина Леви с улицы Сантье установилась связь с семейством Мейеров, которое старик Леви признал почтенным, — у них уже было трое детей, — и даже несколько раз предлагал Мейерам денег в долг, если они пожелают завести какое-нибудь дело.