Бельмин вновь обрёл в Меркадье своего Мирадора. Не правда ли, столько гордой стыдливости было в этом желании скрыть свои чувства под маской цинизма. Тогда он сделал ход с козыря, который нарочно приберегал на закуску, и сказал чуть слышно:
— Вы никогда не видели своего внука? Ребёнка вашего сына?
Он очень рассчитывал на действие этого средства. Интересно, как Меркадье изменится в лице. Меркадье не изменился в лице и ответил:
— Нет, я не видел малыша. И маму его не знал. Все эти люди прекрасно обходятся без меня. Живут, умирают. Детей производят. У меня нет жилки нежности к внукам. Я не обладаю «искусством быть дедушкой», как Виктор Гюго…
Какая сухость души! Бельмин вспомнил, что у его Мирадора при виде звёздного неба всегда слёзы наворачивались на глаза… Но, может быть, одно от другого неотделимо: надо быть бесчеловечным, чтобы испытывать высокие чувства.
V
Творимая легенда, гений, признательность человечества — всё это прекрасно, возвышенно, но плохо уживается с теснотою. «Школа Робинеля», открытая на улице Ампера, занимала особняк, облицованный по фасаду цветными изразцами в голландском стиле; он был построен на узенькой полоске земли, между двумя семиэтажными домами, — как будто его втиснули туда вместе с маленьким садиком и большой верандой. В особняке с трудом разместились сами Мейеры, два классных надзирателя и холостяк Робинель. Больше от классных комнат оторвать уже было невозможно. Меркадье пришлось удовольствоваться каморкой для прислуги, находившейся под самой крышей; Сарра трудилась от всего сердца, стараясь сделать её поуютнее для мужнина благодетеля.
И всё же уборная была двумя этажами ниже, умываться приходилось под краном в коридоре. Классные надзиратели вскоре возненавидели нового сотрапезника, — он-то ведь был дипломированным педагогом, хотя на него возложили всякие обязанности, начиная от репетиторства и кончая преподаванием истории. С первого же дня он так распределил свои часы занятий, чтобы быть свободным во второй половине дня, а надзиратели изнывали до вечера на дежурствах в классных комнатах. В четверг, однако, Меркадье их заменял, — по четвергам шли занятия с отстающими, которых родители хотели во что бы то ни стало сделать обладателями аттестата зрелости. Зато в остальные дни новичок, как они его называли, «смывался» с четырёх часов дня, и до обеда его никто не видел.
За столом собирались все вместе: Мейер со своими ребятишками, Робинель, надзиратели, «новичок», и эти обеды, нечто вроде семейных трапез, носили характер патриархальной и ласковой торжественности, которую Сарра любила вкладывать во все свои домашние дела, и вместе с тем на них царило слащавое лицемерие, ибо за этим ритуалом скрывалась сильная, но подавленная ненависть. Робинель по-прежнему ненавидел Меркадье — из-за дела Дрейфуса; кроме того, он чувствовал себя жертвой обмана, потому что на вывеске школы значилось его имя, а школа ему не принадлежала. Кроме того, у него была давняя любовная связь, и он знал, что любовница ему изменяет. Дети Мейера его раздражали. Надо сознаться, дети Мейера могли кого угодно вывести из терпения, особенно старший, восьмилетний Пьер, который называл Пьера Меркадье крёстным. Из-за детей нельзя было позволить себе за столом ни малейшей вольной шутки: Сарра краснела и, улыбаясь, указывала на ребятишек. Оба классных надзирателя, — прыщеватый юнец и сырой, рыхлый толстяк, — ненавидели всех, а больше всего Пьера Меркадье. Дети ненавидели и надзирателей, и «крёстного», и Робинеля, и шумно ссорились между собой. Мейера постоянно одолевал страх, что он вложил приданое Сарры в убыточное дело. Из-за этого он превратился в ходячую счётную машину, смотрел на всех растерянным, блуждающим взглядом и за столом едва замечал, что он ест. Только Сарра поддерживала ту атмосферу доброты, без которой она не могла жить. Ей необходимо было считать всех окружающих счастливыми. Ей необходимо было на каждом шагу творить добро. Но рядом с ней сидела старуха Мейер, голодавшая всю свою жизнь; она с ужасом смотрела на хозяйственные расходы и на «паразитов», как она называла Робинеля и классных надзирателей, и даже по лицу её было видно, что ей мучительно жалко тех кушаний, которые они пожирают. К концу обеда лицо у неё делалось с кулачок, каждая складка и морщина его выражали страдание, и раз в неделю, когда на сладкое подавали шарлотку с яблоками, все страдали, сочувствуя её мукам.